Педагогический альманах ==День за Днем==
 
написать письмо

    Главная

    Новости

    Методика 

    За страницами учебников 

    Библиотека

    Медиаресурсы

    Школьная библиотека

    Подготовка к ЕГЭ, ГИА

    Одаренные дети

    Проекты

    Мир русской усадьбы

    Экология

    Методический портфолио учителя

    Встречи в учительской

    Творчество педагогов

    Статьи педагогов в журнале "Новый ИМиДЖ"

    Конкурсы профессионального мастерства педагогов

    Творческие страницы

    Рефераты школьников

    Конкурсы школьников

    Альманах детского творчества "Утро"

    Творчество школьников

    Фотогалерея

    Школа фотомастерства

    Доска объявлений

    Полезные ссылки

    Гостевая книга
    Sort

    Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru

      День за днем : Статьи 

      Статьи  



     

    Александр Княжицкий
    д.п.н., профессор, главный редактор журналов «Русская словесность», «Русский язык и литература для школьников»
     

    Выпускное сочинение о войне
     

    Формулировки тематических направлений выпускных сочинений определяются самыми разнообразными факторами. В этом году интерес к военному направлению обусловлен тем, что все мы в год великого юбилея пытаемся вернуться к тем дням, еще раз оценить подвиг героев и дать себе современный ответ на вопрос, чем отечественная война (а в нашей истории таких войн две — Отечественная война 1812 года и Великая Отечественная война) отличается от военных столкновений прошлого и сегодняшнего дня.

    Я бы посоветовал в предварительной работе над этим направлением обратиться к историческому опыту XIX века, к сопоставлению Отечественной войны 1812 года с Крымской войной 1854-1856 годов. Такое обращение представляется вполне уместным, поскольку в нем совершенно ясно обнаруживаются отличия отечественной войны от случайных войн государств.

    Глядя на далекое прошлое, я думаю, мы точнее и выпуклее понимаем глобальные проблемы нашего времени. Проблемы, которые уже коснулись или могут коснуться каждого из нас. Вообще, мотивировка выбора направления будущего сочинения дает возможность и понять суть выбранного направления, и выяснить, что из «посторонних» материалов можно использовать в других сочинениях по другим темам. Так, готовясь к широкой теме о войне, мы неизбежно «вторгаемся» в круг философических тем, таких, как, например, «Чем люди живы». Война заостряет и углубляет самые актуальные вечные вопросы бытия, и означенную тему можно решать как «Чем живут люди на войне», соотнося, разумеется, сцены войны с довоенными воспоминаниями героев.

    Умение эффектно и выигрышно выйти на требуемую тему — вот что определяет конечный успех работы над выпускным сочинением. Итак, если мы начинаем с сопоставления двух отечественных войн, то можно обратиться к «Севастопольским рассказам» Л.Н. Толстого и участию в защите Севастополя офицера Толстого.

    Зачем Лев Толстой пошел на эту войну? Разуверившись в себе как в помещике, не уверенный как писатель в успехе своей повести «Детство», он попытался найти смысл жизни, понять историческое значение России в войне с некогда побежденной Францией. Но Крымская война не была и не могла сравниться с Отечественной войной двенадцатого года, потому что Севастополь был глухой провинцией Российской империи. Но без опыта участия Льва Толстого в Крымской войне, без «Севастопольских рассказов» не было бы «Войны и мира», до сих пор главной для каждого русского книги о войне двенадцатого года, о русском человеке и русском народе на войне.

    В выборе материала для выпускного сочинения мы, прежде всего, должны определить наше отношение к вопросу — о какой войне мы собираемся писать. Здесь наш выбор должен быть максимально конкретным и точным. Я бы предложил следующие подходы: война гражданская, война отечественная, война «не отечественная».

    Чему учит гражданская война? Я вкратце коснусь этого подхода потому, что, я думаю, окончательное решение в нашей истории и литературе этого вопроса откладывается на неопределенное время. Отношение к гражданской войне целиком зависит от того, к какому лагерю принадлежали писатели, обращавшиеся к этой теме. Красные, победители в нашей гражданской войне, создали свою литературу, утверждающую и прославляющую победу Красной армии в этой войне. Какой бы ценой ни была добыта победа.

    Мне кажется, что самые очевидные результаты гражданской войны стали основой произведений таких писателей, как Булгаков и Платонов. Неужели миллионы убитых, миллионы эмигрантов были необходимы ради рытья котлована, который никогда не заполнится фундаментом будущего неведомого здания, ради полной и окончательной победы Шарикова, которого только в фантастической повести удалось вернуть в собачье изначальное состояние?

    Фантастический опыт профессора Преображенского привлек к себе Булгакова потому, что писатель хотел убедить читателей в нелепости и жестокости революции, результатом которой стало всевластие шариковых. Смерть в финале «Котлована» маленькой героини, ради которой, собственно, затеивалась эта гражданская война, обессмысливает этот грандиозный исторический эксперимент. А отсюда один шаг до великого вопроса, заданного героем в романе Достоевского «Братья Карамазовы»: «Для чего познавать это чертово добро и зло, когда это столько стоит? Да весь мир познания не стоит тогда этих слезок ребеночка к "боженьке"».

    Не пора ли нам сегодня перенять опыт стран, переживших не менее жестокие гражданские войны, как, например, Испания, и закрывших вопрос о победителях и побежденных в них созданием мемориала в честь всех победителей и побежденных в этой войне. Собственно такой мемориал начали воздвигать писатели, те, кто волею судеб оказался над схваткой. Я имею в виду, прежде всего, роман Михаила Булгакова «Белая гвардия». В этом романе для нас важна не только тема родины как родного, теплого, дорогого с детства дома, но и тема столкновения «своих» и «чужих», тема выбора для героев, на чьей стороне, под чьими знаменами они могут или должны сражаться. Если продолжать тему о человеческой позиции «над схваткой», то нельзя не вспомнить доктора Живаго, героя одноименного романа Б.Л.Пастернака: находясь в партизанском отряде среди красных и будучи вынужден участвовать в бою против белых, Юрий Живаго старается стрелять так, чтобы не попадать в людей: «Но жалость не позволяла ему целиться в молодых людей, которыми он любовался и которым сочувствовал. А стрелять сдуру в воздух было слишком глупым и праздным занятием, противоречившим его намерениям. И, выбирая минуты, когда между ним и его мишенью не становился никто из нападающих, он стал стрелять в цель по обгорелому дереву».

    Часто в произведениях о гражданской войне врагами оказывались «самые свои», отцы и сыновья, родные братья. И тогда «свои» становились «чужими», становились врагами. Классовая, а не семейная принадлежность героев в «Донских рассказах» и отчасти в «Тихом Доне» Михаила Шолохова обусловливает выбор пути и позицию героев.

    Вообще, понятия «свои» и «чужие» в советской литературе, и шире, в советской идеологии, приобрели совершенно уникальный характер. Они стали пониматься как временные категории. Сегодня «свой», а завтра «чужой», чаще прячущийся под маской «своего» — скрытый коварный враг. Даже несомненно талантливый писатель Константин Симонов, поддавшись соблазну оставаться постоянно на уровне требований времени, написал чудовищную пьесу «Чужая тень», в которой «разоблачал» ученых-вредителей, ради личной выгоды перешедших в лагерь врагов нашей страны. Как-то не очень приятно вспоминать об этом, говоря об авторе «Жди меня» в год столетнего юбилея со дня его рождения. Но куда деваться, все это было.

    Обращаясь непосредственно к теме Великой Отечественной войны, школьники определяют свое понимание того, где, на их взгляд, проходит граница, разделяющая войну народа, отложившего на время свои мирные, повседневные дела, от войны профессиональных военных, войны штабов и генералов.

    Вопрос о том, кого современникам и наследникам благодарить за победу в Отечественной войне, волновал еще Льва Толстого и однозначно решался в «Войне и мире». Военные войну проигрывают ровно до той поры, пока за дело не берется народ, причем весь народ — от крестьян и купцов до священников и дворян. Каждый по-своему, но обязательно каждый русский человек участвует в народной войне. Что, впрочем, не мешает государству, императору Александру Первому или советскому главнокомандующему пожинать плоды победы во вражеских столицах. Можно сказать, что до Толстого этот вопрос — о том, кого считать героем войны, — решался в памятнике И.П. Мартоса, посвященном памяти о польской интервенции в Смутное время и победе над Польшей в 1612 году. Памятник представляет собой скульптурную группу, в которой, как известно, объединены «гражданин Минин и князь Пожарский», руководители народного ополчения, тем самым в памятнике прославляются герои всех сословий.

    В 1946 г., в первой послевоенной повести Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда», Георгий Акимович Абросимов, строивший Сталинградский тракторный завод, долго работавший на нем, задается вопросом, как это все могло произойти: «Немцы от самого Берлина до Сталинграда на автомашинах доехали, а мы вот в пиджаках и спецовках в окопах лежим с трехлинейкой образца девяносто первого года».

    Какой ценой выигрывается отдельная военная операция, какой ценой выигрывается война? «Нам нужна одна победа», «Мы за ценой не постоим». На эти слова имеют право только солдаты, те, кто отдает жизнь в бою за Родину.

    Но на войне вопрос, какой ценой, решают командиры, те, кто отдает приказы, бросать ли солдат на заведомую смерть или все-таки поискать другой приемлемый вариант. В центре повести В. Некрасова сцена атаки на «баки» (как называется укрепленная немцами местность). Абросимов требует занять баки лобовой атакой, чего бы это ни стоило.

    В. Некрасов показывает, что цена атаки «любой ценой» слишком велика, она означает гибель множества людей, трагическую и будничную одновременно. «Просто как-то это все здесь, на войне. Был вчера — сегодня нет. А завтра, может, и тебя не будет».

    На суде над Абросимовым после неудачной атаки он оправдывается. Так передает речь Абросимова на суде Керженцев: «Комбаты берегут людей, поэтому не любят атак. Баки можно было только атакой взять. И он не виноват, что люди недобросовестно к этому отнеслись, струсили». Тем самым Абросимов, может быть, вполне искренне обвиняет шедших по его приказу в бессмысленную атаку, обвиняет павших и чудом уцелевших в этой атаке.

    Штатское прошлое Керженцева — архитектура. Призванный строить дома, он попадает в страшную битву за город, где не остается ни одного целого дома. Но наиболее значительным и симпатичным, я думаю, в повести предстает самый невоенный, самый интеллигентный герой, математик Фарбер. Этот литературный герой стал впоследствии героем фильма «Солдаты» и остался в нашей памяти благодаря тому, что его играл Иннокентий Смоктуновский. Фарбер, как я уже сказал, невоенный человек и делает военную карьеру тем, что не делает ее. Он в конце повести становится комбатом. Читая повесть, невольно проникаешься мыслью: именно такие вот Керженцевы и Фарберы, а не начщтабы победили в Сталинграде, победили в Великой Отечественной.

    Сталинград стал переломным моментом в войне не только потому, что за него была заплачена невероятно высокая цена, но и потому, что к этому времени мы по-настоящему научились воевать, научились превосходить врага в подготовке операций, научились захватывать инициативу на поле боя. В повести В.Некрасова рассматривается огромная Сталинградская битва, где изменилось настроение от пораженческого до победного.

    Если повесть Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда», посвященная поворотному моменту в истории войны, поворотному моменту в настроениях участников войны и всего народа в целом, оправдывала неизбежную гибель защитников города, то гибель каждого бойца на пути от Сталинграда до Берлина воспринималась как еще одна нелепая, но необходимая утрата.

    Тем более трагически звучат в повести Григория Бакланова «Навеки девятнадцатилетние» размышления главного героя о жизни и вечности, о том, что остается от человека на земле: «Он все видел осыпанную снарядами траншею. Неужели только великие люди не исчезают вовсе? Неужели только им суждено и посмертно оставаться среди живущих? А от обычных, от таких, как они все, что сидят в этом лесу, — до них здесь так же сидели на траве, — неужели от них от всех ничего не останется? Жил, зарыли, и как будто не было тебя, как будто не жил под солнцем, под этим вечным синим небом, где сейчас властно гудит самолет, взобравшись на недосягаемую высоту. Неужели и мысль невысказанная, и боль — все исчезает бесследно? Или все же что-то остается, витает незримо, и придет час — отзовется в чьей-то душе? И кто разделит великих и невеликих, когда они еще пожить не успели? Может быть, самые великие Пушкин будущий, Толстой — остались в эти годы на полях войны безымянно и никогда ничего не скажут людям. Неужели и этой пустоты не ощутит жизнь?».

    Здесь писатель, по сути, прикасается к, может быть, самой щепетильной и «неудобной» грани военной темы: как сохранить память о простом, ничего не оставившем на земле человеке. Непосредственно после войны в деревнях воздвигали памятники своим не вернувшимся с войны односельчанам. Создавались и с претензией на величественность мемориалы. Но главная, живая память о не вернувшихся с войны осталась в книгах и фильмах о войне. Художественная достоверность в отдельных повестях граничит с натурализмом. Но этот натурализм не от чересчур пристального взгляда художника, а от самой природы жизненного материала.
    В повестях о войне, в так называемой лейтенантской прозе прослеживаются конфликты двух уровней: во-первых, отражение, обычно в масштабе одного сражения, одного боя, грандиозного исторического противостояния двух армий, двух народов и, во-вторых, противостояние среди «своих», противостояние, воплощающееся в отношении к войне, в поведении наших людей в конкретных военных ситуациях. Здесь мотивы поступков персонажей становятся определяющими. Здесь невозможно, как в обычной, мирной обстановке, прожить жизнь, не столкнувшись с ситуацией, требующей принципиального жизненного выбора.
    От чего зависит часто диаметрально противоположный этот выбор? Самый простой ответ на этот вопрос — все определяется наличием у человека убеждений и силы этих убеждений, насколько они вросли в его сознание и подсознание, и той силой характера, которая дает возможность воплотить убеждения в поступок, в поведение.

    В сложных жизненных положениях зачастую невозможен выбор между добром и злом. Выбор может осуществляться между плохим и очень плохим, недопустимо нравственно плохим. В военной литературе проблема добровольного и насильственного предательства представлена достаточно широко и подробно. Здесь появляется возможность привлечь литературный материал из самых разных «невоенных» произведений. Это не может считаться отступлением в сочинении от основной темы, поскольку вы в этом случае разрабатываете одну из ведущих проблем своей работы.

    Поэтому достоинством вашего сочинения может быть привлечение рассказа А.И.Солженицына «Один день Ивана Денисовича», тем более что одна из сцен (герой на фронте, его пленение и выход к своим) непосредственно входит в интересующую нас тему. Одно из направлений военной темы — тема предательства — вообще характерна для нашего миропонимания, для нашей литературы.
    Мы внесли в общественное сознание, в сознание каждого советского человека то, чего не было, не могло быть в досоветскую пору. «Свои» становились, правильнее сказать, объявлялись «врагами», равно как и «враги» радушно принимались в друзья.

    Настроения в стране могли в одночасье изменяться на противоположные. Так, с началом войны в 1941 году пришлось перевести фашистов из лучших друзей, с которыми мы вместе делили Европу, в злейших врагов, в оккупантов, в тех, о ком сказано: «Сколько раз увидишь его, / Столько раз его и убей!».

    В военной повести Василя Быкова «Сотников» изображается ситуация, когда с приходом фашистов советский идеологический работник принимает «новый порядок». До войны он служил советской власти, пришла новая власть — он стал так же усердно служить ей. Ничего другого, как служить, он не мог, не умел, не хотел. Наверное, следователь в повести Василя Быкова считал, что новая, фашистская власть надолго, на его век ее хватит, и честно «отрабатывал» свое предательство.

    Лейтенантскую прозу по тому, как она читается и воспринимается, можно достаточно точно разделить на произведения, которые стали завещанием не вернувшихся с воины, навеки оставшихся девятнадцатилетними, и произведения, выходящие в наши дни. Если повесть Григория Бакланова с говорящим названием «Навеки девятнадцатилетние» сегодня воспринимается как святая вечная память о тех, кому выпало несчастье родиться в начале двадцатых годов прошлого века, кто в сорок первом ушел на войну, чтобы пасть под Москвой, в Сталинграде, или, что уж совсем трагично, погибнуть в самом конце войны, когда Берлин был уже близко.

    Актуальность этой литературы в том, что она остается напоминанием вполне благополучному поколению о том, что молодые «доживают» за тех, кому не довелось дожить до зрелости, до старости, сделать все, что делают люди в обычной, невоенной жизни.

    В таких повестях, как уже упомянутая повесть Бакланова и повесть Булата Окуджавы «Будь здоров, школяр!», не происходит ничего внешне интересного. В первой из них события главным образом сосредоточиваются в госпитале, где герой тоскует после ранения. Во второй повести герои долго-долго, бесконечно долго добираются до позиции. Читатель успевает свыкнуться с героями, полюбить их, живет их заботами и интересами. И поэтому гибель героев, как любая гибель на войне, оказывается неуместной и нелепой, но по-настоящему волнующей и трогающей читателей. Герой Бакланова погибает в конце повести: «Он не слышал автоматной очереди: его ударило, подбило под ним ногу, оторвавшись от повозки, он упал. Все произошло мгновенно. Лежа на земле, он видел, как понесли лошади под уклон, как санинструктор, девчонка, вырвала у ездового вожжи, взглядом измерил расстояние, уже отделявшее его от них. И выстрелил наугад. И тут же раздалась автоматная очередь. Он успел заметить, откуда стреляли, подумал еще, что лежит неудачно, на дороге, на самом виду, надо в кювет сползти. Но в этот момент впереди шевельнулось».

    Герой не успел отползти в кювет, ничего вообще не успел в жизни, не успел прожить предназначенную ему жизнь... Подобным образом заканчивается повесть Окуджавы «Будь здоров, школяр!»: «Теперь уже не страшно. Что уж теперь? Теперь мне ничего не нужно. Даже сапоги не нужны. Теперь я совсем один. Вдруг Коля войдет и скажет: "Теперь наступление. Теперь лафа, ребята. Теперь будем коньячок попивать...". Или вдруг войдет Сашка Звонарев: "Руки у меня отваливаются от работы, а заменить нечем...". А Шонгин скажет: "Э-э, болтать вы горазды. Паскуды вы, ребята..." А Шонгин теперь ничего не скажет». И далее из разговора с только что принесенным раненым: «"Да, — говорю я. — Знакомый? Знаешь наших-то?". "Знаю, знаю, говорит он, — всех знаю". "Тебя когда это?". "Утром. Вот сейчас. Когда же еще?". "А Коля Гринченко...". "И Колю твоего тоже". "И Сашку?". "И Сашку тоже. Всех. Подчистую. Один я остался". "И комбат?..". Он кричит на меня: "Всех, говорю! Всех! Всех..."». В прозе Булат Окуджава остается лириком с неповторимой интонацией, знакомой нам по его песням. Точная, неожиданная деталь становится ответом на вопрос, что остается от человека после его ухода: «Ложка? Откуда у меня ложка? Я подношу ее к глазам. Алюминиевая сточенная ложка, а на черенке ножом выцарапано "Шонгин"... Когда же это я успел ее подобрать? Шонгин, Шонгин... Вот и память о тебе. Ничего не осталось, только ложка. Сколько войн он повидал, а эта последняя». Такое понимание, такое ощущение войны, судеб павших на войне входит как живая, личная память в сознание, она ничего общего не имеет с официальной, государственной памятью.

    Борис Васильев, автор одной из самых популярных повестей о войне «А зори здесь тихие», как и Бакланов и Окуджава, — фронтовик, и уж, казалось бы, у него накопился достаточный материал, из которого он мог выбрать запомнившийся ему сюжет. Вообще произведения о войне часто находятся на границе художественной литературы и очерка, когда верность военной правде заставляет писателя точно следовать фактам, месту и времени событий. Типичное здесь часто понимается как часто случавшееся и наиболее характерное.

    В начале работы над «Зорями...» Борис Васильев хотел положить в основу сюжета историю о семи солдатах, служивших после ранения вдали от фронта на Кировской железной дороге: заброшенные фашистами в эту глухомань диверсанты должны были взорвать пути, группа наших бойцов должна была ценой своей жизни помешать им совершить диверсию, от всей группы в живых остаться должен был только возглавлявший бойцов сержант. Вот что пишет писатель о том, как изменились реальная история и ее герои в процессе его работы: «И я подумал: вот оно! Ситуация, когда человек сам, без всякого приказа, решает: не пущу! Им здесь нечего делать! Я начал работать с этим сюжетом. Я написал семь страниц. И вдруг понял, что ничего не выйдет. Это будет частный случай на войне. Ничего принципиально нового в этом сюжете не было. Работа встала. А потом вдруг подумалось — пусть у моего героя в подчинении будут не мужики, а молоденькие девчонки. И все — повесть сразу выстроилась».

    Ещё раз скажу, что художественная достоверность не предполагает следования действительным событиям. Если мы верим в то, что пять девушек смогли противостоять умелым диверсантам, что они сумели помешать им выполнить их задание, значит, мы убеждены, что такое было или уж точно могло быть.

    Пять очень разных, по-разному живших и погибших в вятском лесу девушек (Рита Осянина, Женя Комелькова, Лиза Бричкина, Галя Четвертак, Соня Гурвич) — явление на войне исключительное, формально «нетипичное», но именно по исключительному мы помним героев войны.

    Повесть Бориса Васильева примечательна и тем, что память личная, душевная память в ней не противостоит, как это часто бывает, официальной, государственной памяти: единственный из оставшихся в живых после войны сержант Федот Васков приходит на открытие памятника погибшим девушкам.

    Обращаясь к таким повестям, как «Навеки девятнадцатилетние» и «Будь здоров, школяр!», «А зори здесь тихие», мы уходим из нашей современности на десятилетия назад, к эпохе войны. Когда же мы читаем повесть Василя Быкова «Сотников», мы идем от времени войны к нашему времени, потому что конфликт этой повести основывается на проблеме, ничуть не потерявшей своей актуальности за прошедшие с Победы десятилетия.

    Отсутствие каких бы то ни было убеждений, всеобщий конформизм, дух торгашества своеобразно изменили понимание предательства, постепенного сползания к предательству, чему, по сути, посвящена эта повесть. Для читателей почтенного возраста журнальные повести Василя Быкова были долгожданными; они вызывали не столько исторический интерес, сколько заставляли посмотреть на происходящее в современности, переоценить происходящее с нами.

    Итак, читая «исторические» военные повести, мы движемся назад, к событиям войны, а знакомясь с повестями Василя Быкова, мы движемся в обратном направлении — от прошлого к настоящему.
    Сюжет повести «Сотников» можно пересказать несколькими словами: в партизанском отряде заканчивается продовольствие, и командир посылает двух бойцов добыть хоть немного еды. На задание идет опытный боец Рыбак и вместе с ним Сотников. Идет, несмотря на явную болезнь, идет только потому, что никто из отряда не хочет идти. В деревне Ляхны, уже выполнив задание, они останавливаются у многодетной крестьянки Демчихи. При появлении фашистов Сотников и Рыбак прячутся, но кашель больного выдает и их, и хозяйку дома, и старосту этой деревни.

    И тут выясняется, каких разных людей связала судьба в одной паре для выполнения задания. Если Сотников с достоинством держится на допросе у следователя Портнова, то Рыбак начинает с предательства, которое для себя оправдывает тем, что это — предательство — только один раз, что оно ничего существенно не изменит. Но это предательство, в конце концов, приводит к виселице и Сотникова, и других. А Рыбак, согласившись служить в полиции, избегает казни. Мучаясь поздним раскаянием, он пытается совершить самоубийство, но это ему не удается. Он остается жить предателем. Тем самым выясняется, что в предательстве нет масштабов, нет определения цены за предательство, даже тогда, когда цена эта — собственная жизнь. Добровольные предатели, добросовестные следователи, жестоко мучающие пленных во время допросов, такие, как Портнов, о цене не задумываются. Здесь действует для них только знаменитая «арифметика» — что я предаю и что получаю взамен.

    Интересно, что актуальность повести Василя Быкова обнаружилась уже в процессе ее публикации. Нужно иметь в виду, что писатель был многим обязан журналу «Новый мир», который вывел прежде неизвестного белорусского писателя на европейский литературный уровень. Именно в «Новом мире» были напечатаны повести Василя Быкова «Третья ракета» (1962) и «Мертвым не больно» (1966). В этом была заслуга главного редактора Александра Твардовского. Вообще печататься в «Новом мире» означало в то время принадлежать к наиболее мыслящей, наиболее оппозиционной части нашей интеллигенции.

    В то время, когда рукопись новой повести писателя еще лежала в редакции, Александр Твардовский был снят с поста главного редактора журнала. Он позвонил Василю Быкову и спросил его, готов ли тот печатать «Сотникова» в «Новом мире» при новом главном редакторе Валерии Косолапове, типичном советском чиновнике, не разделявшем, разумеется, общественных и литературных вкусов Твардовского. Быков напечатал повесть в журнале «Новый мир» и тем самым совершил, как считал Твардовский, предательство по отношению к прежнему «Новому миру» и лично по отношению к нему.

    Что касается произведений о войне, художественный конфликт в которых целиком основывается на историческом конфликте — столкновении нашего народа с немецким фашизмом, то здесь необходимо обратить внимание, прежде всего, на повесть Константина Воробьева «Это мы, Господи!». Самая страшная судьба на войне — это судьба оказавшихся в фашистском плену.

    Такие произведения, как повесть Воробьева, силой своего художественного внушения убеждают в том, что в мире для каждого нет ничего выше и значительнее его жизни. Кроме, правда, стремления достойно встретить смерть.

    В начале повести Сергей (герой повести) размышляет о смерти: «Он думал о смерти и тогда же понял, что, в сущности, не боится, только... только умереть хотелось красиво!». Военная судьба, в которую вместились пленение, удачный побег и второй плен в Прибалтике, лишала его возможности «умереть красиво». Смерть в плену не только ужасна, но и унизительна. Вот последняя ночь перед казнью: «Измучив вконец тело, мысль о смерти на минуту притуплялась, терялась в веренице других, ею вызванных. Вот он сидит, смертник, тихо уставившись черными глазами в угол камеры». Обращение героя к счастливым минутам прошлого прерывается — «В середине ночи, часа за три до времени расстрела — четырех часов пятнадцати минут, не выдержал один из обреченной семерки. Сняв кальсоны, он яростно начал разрывать их на части. Затем, связав из кусков длинную ленту, дико прыгнул на нары и замотал один конец за свисающее с потолка кольцо, другой за шею. Никто не мешал самоубийце. Зачем?.. Подогнув ноги, он резко опустился, и скрежет зубов и храп горла вытолкнули синий клубок пены на волосатый подбородок...».

    Повесть К. Воробьева убеждает в несовместимости, в противостоянии понятий войны и красоты, смерти и красоты, о чем, идя на войну, мечтал Сергей. Если Лев Толстой еще застал остатки романтической войны, то в XX веке с ростом изощренных средств уничтожения война утратила последние остатки романтических представлений.

    Об этом напоминает лейтенантская проза тем, кто, грезя героическими картинами сражений и личного участия в них, отправляется на современную войну. Военная литература остается злободневной до тех пор, пока длятся или угрожают войны. А значит, военная тема в литературе, в том числе и в темах выпускных сочинений, будет встречаться очень и очень долго.

    Счастлив буду, если окажется, что я заблуждаюсь...
     
    «Русский язык и литература для школьников» . – 2015 . - № 5 . – С. 7-17.
     
     




    © 2006 - 2015 День за днем. Наука. Культура. Образование