Педагогический альманах ==День за Днем==
 
написать письмо

    Главная

    Новости

    Методика

    За страницами учебников 

    Библиотека

    Медиаресурсы 

    Школьная библиотека

    Подготовка к ЕГЭ, ГИА

    Одаренные дети

    Проекты

    Мир русской усадьбы

    Экология  

    Методический портфолио учителя

    Встречи в учительской

    Творчество педагогов

    Статьи педагогов в журнале "Новый ИМиДЖ"

    Конкурсы профессионального мастерства педагогов

    Творческие страницы

    Рефераты школьников

    Конкурсы школьников

    Альманах детского творчества "Утро"

    Творчество школьников

    Фотогалерея 

    Школа фотомастерства

    Доска объявлений

    Полезные ссылки

    Гостевая книга
    Sort

    Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru

      День за днем : Статьи 

      Статьи  



    Л.И. Скокова (Мценск)
    кандидат филологических наук,
    с.н.с. музея-заповедника И.С. Тургенева «Спасское-Лутовиново»


    Был ли Тургенев пессимистом?  Фантазия «Призраки»

    Ключевые слова: романтизм и реализм, творчество И.С. Тургенева 1860-х гг., историческая эпоха и литературный процесс.


    Статья посвящена анализу фантазии И.С. Тургенева «Призраки» с точки зрения жанрового своеобразия влияния общественно-исторической эпохи на литературный процесс, соотношения в тексте романтизма и реализма.
     

    Когда по вечерам над прудом в парке Спасского-Лутовинова подымается светлый туман, окутывающий ракиты на плотине и старый дуб на леваде, и лягушки заводят свои трели, словно на Понтийских болотах, понимаешь с особенной ясностью, что находишься благодаря Тургеневу на огромном материке европейской культуры (1)...
    Р.Ю. Данилевский


    Существует множество интерпретаций новеллы (впрочем, сам Тургенев определил жанр этого произведения как фантазия) «Призраки». К этому произведению настойчиво и по сей день обращаются многие исследователи. Тем не менее оно продолжает оставаться загадочным и «таинственным». Потаенный смысл тургеневских «Призраков» по-прежнему неуловим, хотя многие проблемы цикла «таинственных произведений», в который, очевидно, входят «Призраки», в достаточной степени изучены. Тем не менее существует проблема, мимо которой филологи обычно проходят. Я имею в виду историческую ситуацию в России, в которой была создана эта новелла (1863-1864). Если и касаются исторического момента, то, упомянув о «кризисном состоянии эпохи», подчеркивают в связи с ним пессимистическое настроение писателя. Между тем, может быть, внимание к «историческому вопросу» и поможет разгадать загадку «Призраков». Попробую подойти к вопросу о «неустойчивости русской жизни» данной эпохи иначе, чем это принято.

    Отмена крепостного права — освобождение крестьян. Несомненно. Но дело в том, что крепостное право, окончательно юридически оформленное Петром I уравнением поместья с вотчиной и уравнением крестьян с холопами (исторические причины этого оставляю за скобками), было экономическим фундаментом оформившегося тоже окончательно к этому времени дворянского феодального сословия. Феодализма европейского типа в России не было. Но это не значит, что мимо феодальной формации Россия прошла. В социальном плане феодальные отношения — это сословное общество, и в России оно состоялось. Сословия в конце концов оказались для развития личности как «жмущий до смерти кафтан» («Недоросль» Фонвизина). Отмена крепостного права — это экономическая реформа, которая переводила экономику страны с феодального натурального хозяйства на рельсы товарного производства. Собственно, эта реформа и неизбежно последовавшие за нею другие реформы Александра II (который собирался подписать и Конституционный акт) — то же, что Французская революция конца XVIII века. Только «сверху». Отмена крепостного права выбивала экономический фундамент из-под дворян, дворянское сословие неизбежно экономически должно было погибнуть (Тургенев считал, что оно должно измениться, но дворянин все-таки останется дворянином, владея при этом уже не усадьбой, а фермой). Вслед за дворянством должны были меняться остальные сословия, а сословные границы постепенно должны были стираться. Как следствие, человек эмансипируется, его личность получает импульс к развитию, но при этом он, теряя опору в сословных канонах, оказывается один на один с окружающей действительностью. Всякая революция поначалу вызывает хаос (и «неустойчивость жизни»), потому что одни общественные институты уничтожены, а новые еще не сформировались или не устоялись. Естественно, в обществе возникают оппозиционные настроения в отношении к революции и противодействие ей. Французская революция вызвала к жизни в искусстве и литературе романтизм, противопоставивший интересу к античной культуре в эпоху Возрождения и культу разума в эпоху Просвещения культуру христианско-средневековую с ее мистической фантастикой. Но мистика для романтиков означала присутствие в каждом явлении некой высшей таинственной силы, что в свою очередь являлось для них выражением в земном конечном мире присутствия бесконечного. Мистическая фантастика заставила романтиков перенести центр внимания из внешнего мира на внутренний мир человека; при этом, обособляя внутренний мир человека, делая его самостоятельным, вырывая из мира внешних отношений, сосредоточивая внимание на личном внутреннем Я человека, придавая ему исключительное значение, романтики вольно или невольно утверждали, что, высвободившись «из тесного кафтана» сословия, индивидуальность означает черствый и холодный индивидуализм, который приносит страдания не только окружающим, но и самому индивидууму. Тем не менее внимание к внутреннему миру человека в конечном итоге вело к реалистическому пониманию значимости личности как самостоятельного субъекта искусства. Заслуга романтиков состоит и в том, что, обратившись к прошлому, они утвердили принцип художественного историзма. Мистика вывела их к образам народного творчества и природе. Внимание к внутреннему миру человека, его чувствам (как оппозиция разуму эпохи Просвещения) заставило романтиков разработать принцип музыкального освещения образа.

    Обычно не обращают внимания на то, что Тургенев, во-первых, как личность формировался в эпоху романтизма, и это не могло не оставить впоследствии следа в его творчестве. А во-вторых, часто не учитывается колоссальная эрудиция этого не только талантливейшего писателя, но и мыслителя и философа, мысль которого глубоко проникала в систему развития общественных отношений и историю художественного развития человечества. Тургенев начинал малыми произведениями (в основном стихами), так или иначе связанными с романтизмом, однако вышел на литературную сцену как реалист и остался им. Но почему в 60-е — 70-е годы он вдруг обращается к романтизму, и как сочетаются в данной ситуации романтизм и реализм? На первый вопрос ответить, казалось бы, нетрудно. Историческая ситуация в России 60-х — 70-х годов сходна с исторической ситуацией в Европе после Французской революции конца XVIII века. Сходные исторические условия вызывают сходные исторические явления. Тем не менее не так все просто. Как объяснить реализм творчества Тургенева с явной романтической тенденцией в цикле его «таинственных» произведений?

    Можно, конечно, в попытке объяснить «таинственные» произведения пойти по линии наименьшего сопротивления и говорить о «странностях» Тургенева, выбирая из его писем и воспоминаний о нем вне контекста некие его «странности», не учитывая при этом ситуации, настроения в данный момент пишущего, не учитывая отношений между людьми. Воспоминания, разумеется, важны для исследователя, как и письма. Но разве Панаева, например, могла быть объективной и одобрительно отзываться о Тургеневе, не подчеркивать его человеческих слабостей? Учтем, во-первых, сложные отношения между Тургеневым и Некрасовым и, во-вторых, обиду за невнимание к ней аристократичного Тургенева, ибо она считала себя женщиной привлекательной и талантливой во всех отношениях, не осознавая, что получила мещанское воспитание. Любые воспоминания о людях субъективны, и вряд ли можно всегда некритически полагаться на них, не учитывая как целый ряд объективных фактов вокруг них, так и личность того, кто пишет воспоминания. Воспоминания о людях — это всегда личное отношение пишущего к тем, о ком он пишет.
    И уж тем более негоже ставить знак равенства между личностью писателя и персонажами его произведений (это просто неграмотно). Каждый человек имеет как достоинства, так и недостатки, важно, что в человеке главное. Да и что ж копаться в «темных» сторонах яркой личности! На солнце тоже есть пятна. В конце концов, Тургенев вошел в историю мировой культуры не тем, например, что он, как и Пушкин, был суеверен или что у него был тонкий голос, не соответствующий его высокому росту.

    Остановлюсь на одной, как утверждают, «странности» Тургенева. Во времена Тургенева была распространена игра: в светском обществе было принято рассказывать свои сны. Бывали случаи, когда люди просто их выдумывали, причем что-нибудь нелепое или фантастическое, чтобы привлечь к себе внимание. Ничего нет удивительного и странного в том, что Тургенев, как все, тоже рассказывал о своих снах. Кроме того, Тургенев был настолько художественно одаренной личностью, что при этом невольно увлекался, и возникали маленькие художественные шедевры. Его мозг буквально кипел образами, судя по тому, как легко он мгновенно был готов что-нибудь рассказывать, он все время находился в подсознательном состоянии художественного сочинительства. Но днем это «кипение», естественно, подавлялось житейскими заботами и событиями. И тогда ночью из подсознания образы прорывались в сны. «Как писал Жан-Поль, <...> "...пора рефлексии в поэзии часто наступает во сне <...> Гений не в одном только смысле — лунатик; в своем ясном сне он способен на большее, чем бодрствующий ум"» (2). Достоверно известен не один случай, когда решение какой-нибудь сложной проблемы, над которой ученый упорно и долго бился, приходило ему во сне. Психологически это вполне объяснимо. В этом нет ничего странного.

    Итак, Тургенев не случайно обратился к приему романтизма. Но несмотря на то, что романтический прием явно на поверхности, «Призраки» все-таки сложнее, чем просто мистическая фантастика, ибо в этом произведении эстетически сочетается метод реализма с романтическим приемом. Да, период 60-х годов XIX века в России был сходен с эпохой конца XVIII века во Франции. Российский феодализм исчерпал себя, Россия оказалась на историческом переломе. Тем не менее к середине XIX века ярко проявились противоречия в историческом развитии Европы после французской буржуазной революции. Гуманизм эпохи нарождающейся, восходящей буржуазии остался далеко позади. И это не могло не сказаться на идеологическом отношении к совершающейся перестройке в российском обществе. А в совершенстве чистого разума эпохи Просвещения усомнился уже Гёте. В «Дневнике лишнего человека» (1850) Тургенев тоже приходит к признанию необходимости соединения в человеке разума и чувства. К тому же на временном перекрестке «конца» и «начала», разочарования в прошлом и неопределенности будущего в любом обществе во все времена возникает интерес к различным эзотерическим учениям. В них человек начинает искать опору (3). Россия в этот сложный для нее исторический период не стала исключением: увлечение спиритическими сеансами, всевозможной мистикой, кабалистикой, разнообразными оккультными сектами, возбуждающими интерес к потустороннему, etc. получило широкое распространение, усиливается интерес к странничеству, «божьим» людям как искателям истины, прорицателям будущего... На этом историческом фоне всегда чуткий к общественным явлениям Тургенев и пытается решить в своих «таинственных» произведениях проблему человека в переходный момент российской истории. И это уже нельзя назвать просто возвращением писателя к романтизму. Обладая обостренным чувством современности, Тургенев не мог пройти мимо новейших веяний своего времени. В его «таинственных» произведениях нашла отражение часть современной ему жизни России. Иными совами, как и все творчество Тургенева, его «таинственные» произведения связаны с конкретными проблемами исторического дня данного момента; собственно, Тургенев и воплотил в своих «таинственных» произведениях этот данный момент конкретной исторической эпохи. Таким образом, тургеневская фантастика выступает как «поэтическая вольность», становясь «формой выражения "поэтической правды" времени» (4). Современники не поняли «таинственных» произведений Тургенева. Его упрекали в отходе от изображения реальной действительности и в мистицизме. Отвечая критикам, «Тургенев постоянно обращал их внимание на реальную основу "загадочного" содержания. Так, он спрашивал: "Что, собственно, "мистического" в "Ергунове", я понять не могу — ибо хотел только представить незаметность перехода из действительности в сон, что всякий на себе испытал". В. Рольстону он сообщал: "я попытался решить физиологическую загадку — с которой я знаком в известной степени по своему опыту". Это о повести "Сон"» (5).

    Впрочем, нередко ссылаются на некоторые письма Тургенева, в которых он говорит о своем «темном» состоянии. Например, он пишет В.П. Боткину 26 ноября/8 декабря 1863 года: «Недоумение, произведенное в тебе "Призраками", — заставляет меня думать, что лучше погодить их печатать. Тут нет решительно никакой аллегории, и я так же мало понимаю Эллис, как и ты. Это ряд каких-то душевных dissolving views — вызванных переходным и действительно тяжелым и темным состоянием моего Я. Никакого нет сомнения, что я либо перестану вовсе писать, либо буду писать совсем не то и не так, как до сих пор. Первое вероятнее...» (6). Следует принять во внимание, что Тургенев в это время был вызван в Петербург на допрос по политическому «делу 32-х», о «лицах, обвиняемых в сношениях с лондонскими пропагандистами».
     
    Привлечение к следствию оказалось для Тургенева неожиданностью. Он растерялся и даже просил об отсрочке приезда в Петербург до ноября. Но поскольку таковые «сношения» Тургенев сам не скрывал, естественно, на душе у него было «темно», дело ведь могло закончиться арестом. Пишет он Боткину практически накануне приезда на допрос. Кто знает, может быть, ему в самом деле долго не придется писать и печататься. Не случайно за два дня до письма Боткину он осторожно написал Н.В. Щербаню, не выдавая своих душевных терзаний-сомнений: «Впрочем, Бог знает, напечатаю ли я теперь «Призраки»; может быть, лучше подождать» (7). Тургенев многозначительно подчеркнул слово теперь. Кроме того, Тургенев и вообще часто сомневался в своем таланте и не раз писал друзьям, что с «писательством» покончено. Для пишущего человека такие сомнения и «решения» вполне естественны. Что касается замечания «... я так же сам мало понимаю Эллис, как и ты», то ведь Тургенев всегда уходил от объяснений своих образов. Что он понимал, что такое Эллис, говорит начало фразы, возражающей Боткину: «Тут нет решительно никакой аллегории...» (8). С.М.Петров обратил внимание на письмо Тургенева Авдееву. Он пишет: «...Тургенев решительно отводит от себя упреки в увлечении мистицизмом. "Меня исключительно интересует одно: физиономия жизни и правдивая ее передача; а к мистицизму во всех его формах я совершенно равнодушен (XII, 427)", — писал он Авдееву в январе 1870 года» (9).

    Феномен повсеместного увлечения в России эзотерическими учениями привлек внимание Тургенева-писателя, и он «устремился <...> в глубины психической жизни человека. Он шел к проникновению в реальность психического процесса, к неустойчивым, распыленным состояниям внутреннего мира человека, которые так или иначе накладываются на восприятие мира внешнего, эмоционально окрашивая его» (10). Писатель сосредоточил свое внимание на феномене подсознательного, интуитивного в психике человека, «соответствующим образом выстраивая повествование и организуя систему изобразительно-выразительных средств» (11). Если вернуться к игре в «рассказывание снов» в светском обществе, то «вспомним важность снов в "Онегине" (сон Татьяны) и в "Пиковой даме". Подобное представление о связи сна с миром сверхъестественного — с одной стороны — и с творчеством — с другой — было довольно распространенным среди современников Пушкина. <...> Это вполне отвечало разработанному немецкими романтиками идеалу гения <...>, творящему на грани сна и яви»12. Тургенев хорошо был знаком и с пушкинским временем, не говоря уж о творчестве Пушкина, и с немецкими романтиками (13).

    Новеллу «Призраки» обычно рассматривают как часть дилогии с «Довольно». Н.И. Пиксанов даже присоединяет к этим произведениям и повесть «Поездка в Полесье», считая, что все три они составляют единый цикл, проникнутый шопенгауэровским пессимизмом (14). Однако рассмотрим все-таки новеллу «Призраки» отдельно, как самостоятельное произведение. С легкой руки П.В.Анненкова считается, что эта новелла автобиографическая. Доказано: почти каждый эпизод новеллы основан на воспоминании Тургенева о каком-нибудь случае из его жизни. Но А.Б.Муратов справедливо заметил: «...автобиографический метод, поэзия воспоминаний и философски-художественное переосмысление своего жизненного опыта — это характерная черта творчества Тургенева вообще, сложившаяся еще в 40-х годах...» (15). Обычно Тургенев отталкивался от какого-либо реального факта или реального лица, в том числе и от фактов личной жизни и собственной родословной, и затем начинала работать его творческая мысль, часто уже никакого отношения не имеющая к этому факту или лицу. Спорить с Анненковым Тургенев не стал. И в этом есть некоторая доля лукавства, потому что любое художественное произведение — это выражение авторских воззрений на окружающую действительность и потому, можно считать, «автобиографическое».

    Прежде всего, обратим внимание на то, как появляется Эллис. Герой поздно вернулся после очередного светского занятия спиритическим сеансом. Он долго не мог уснуть, справедливо думая, что «вертящиеся столы» только нервы расшатывают. Итак, нервы расстроены, в ушах возник слабый жалобный при расстроенных нервах звон, как нередко бывает, когда поднимается давление. По тому, как герой провел два следующих дня, становится совершенно очевидно, что он заболевает и разыгрывается гипертония: «Кровь тяжело колыхалась во мне. Опять послышался звук...», а вечером из окна он увидел, как «солнце только что закатилось, и не одно небо зарделось — весь воздух внезапно наполнился каким-то почти неестественным багрянцем: листья и травы, словно покрытые свежим лаком, не шевелились; в их окаменелой неподвижности, в резкой яркости их очертании, в этом сочетании сильного блеска и мертвой тишины было что-то странное, загадочное». Ничего, казалось бы, не написал Тургенев о том, что герой заболел, сдали нервы и что-то происходит в организме с кровью, но такой неестественно «багряной» и «окаменелой» природу можно увидеть только воспаленными глазами, как у заболевшего человека. И еще одно, настойчиво повторяющееся вплоть до самой встречи героя у дуба природное явление. Луна. «Луна стояла низко на небе и прямо глянула мне в глаза. Белый как мел лежал ее свет на полу...»; «свет луны на полу начинает тихонько приподниматься, выпрямляется, слегка округляется сверху... Передо мной, сквозя как туман, неподвижно стоит белая женщина»; «...и там, где, казалось, стоял призрак, свет луны белеется длинной чертою по полу...»; «призрак тихо качнулся вперед, смешался весь, легко волнуясь, как дым, — и луна опять мирно забелела на гладком полу»; герой очнулся от багряного видения, и «ветерок запорхал, луна все ярче выступала на посиневшем небе, — и скоро листья деревьев заиграли серебром и чернью в ее холодных лучах»; герой не выдержал «и отправился на угол леса к старому дубу». «Когда я стал подходить к нему, на луну набежала тучка: было очень темно под его широкими ветвями». Но вот герой увидел белую фигуру, которая «стояла неподвижно возле высокого куста». «Когда я приблизился к ней, месяц засиял снова. Она казалась вся как бы соткана из полупрозрачного, молочного тумана...». Совершенно очевидно, Эллис не призрак из потустороннего, герой создал ее своим воображением, соткал из лунного света (16).

    Впрочем, роль луны в «Призраках» этим не исчерпывается. Первое осмысленное героем упоминание о луне относится непосредственно к герою: «Дремота начала наконец одолевать меня...
    Вдруг мне почудилось, как будто в комнате слабо и жалобно прозвенела струна.
    Я приподнял голову. Луна стояла низко на небе и прямо глянула мне в глаза».

    Не герой посмотрел на луну, а «луна прямо глянула мне в глаза» (как это делает гипнотизер?). Это навязчиво-колдовское явление герою луны — завязка новеллы. Есть поверье: с притяжением луны связывают так называемый лунатизм, снохождение, когда человек во время сна может выполнять и привычные действия, и уходить из комнаты, ходить по крыше, по карнизам etc. Герой Тургенева по крыше не ходил, однако его расстроенное сознание привело его к покалеченному дубу, а затем увело за два километра от усадьбы, где он проснулся. Во время этих сомнамбулических хождений и снились герою его полеты. О том, что полеты герою снятся, говорит и подчеркнутая Тургеневым неопределенность Эллис, как это часто бывает именно во сне. Сколько герой ни пытался добиться, кто она, он так и не получил ответа. Что касается намека на будто бы вампиризм Эллис (например, герой чувствовал на губах «какое-то странное ощущение, как бы прикосновение тонкого и мягкого жала» вместо поцелуя Эллис, а Эллис будто бы постепенно наполнялась живой кровью), этот «намек» все-таки объясняется сном. Когда человек заболевает, а заболевает герой малокровием («анемией»), первые признаки заболевания он чувствует именно во сне. А вспыхивающую «телесным теплым цветом» Эллис герой, просыпаясь, видит утром: «Когда я опомнился и оглянулся, мне показалось, что телесная, бледно-розовая краска, пробежавшая по фигуре моего призрака, все еще не исчезла и, разлитая в воздухе, обдавала меня кругом... Это заря загоралась». Подчеркнем: «Это заря загоралась». И последняя сцена (прощание с Эллис)... так ведь герой — молодой мужчина, вот и причудилось. Впрочем, и всю историю «отношений» героя с Эллис в его в общем-то больных, тяжелых снах З. Фрейд объяснил бы лучше меня. Так что, с одной стороны, в произведении, казалось бы, странная мистическая фантазия, которая современников Тургенева приводит в недоумение, с другой — вполне реальная основа, расцвеченная романтическим приемом мистической фантазии. Интересно, что именно Достоевский, сам великий художник, почувствовал, что в «Призраках» мало фантазии. Реальный мир переплетается с фантастическим, но, очевидно, реальный мир справедливо показался Достоевскому шире фантастического.

    Содержание «Призраков» принято считать пессимистическим, как и содержание ряда повестей Тургенева 70-х-80-х годов, так как «кризисное состояние эпохи», «неустойчивость русской жизни» и «реакция», будто бы наступившая после экономической реформы 1861 года, — все это, очевидно, по мнению исследователей, и вызывает у Тургенева некую усталость, разочарования, пессимистические настроения и ведет к увлечению страдающим пессимизмом философии Шопенгауэра, который действительно в это время становится «моден» в России.

    Романтики заменили внешний мир фантазией, они смотрели на земной мир как на призрак. Отсюда название тургеневской новеллы — «Призраки». Не Эллис — призрак, хотя и она призрачна, нереальна. Призраки — картины той земной жизни, которые видит под собой герой, пролетая над землей. Романтики абсолютизировали внутреннее Я человека, и весь мир, следовательно, не что иное, как представление этого Я. Согласно романтическому приему, которым воспользовался писатель, картины, видимые героем, не реальны, они таковы, какими их воображает его Я, поэтому так резко обострены в нем чувства. После французской революции европейское общество «запуталось» в сложном наследии века Разума; оказалось, что разум, отвергнув веру, основанную на чувстве, бессилен овладеть Вселенной, любая попытка выйти за пределы земного ведет только к непосильным страданиям, которые человек зачастую не в состоянии выдержать, ибо человек представляет собой сочетание абсолютного и относительного, вечного и временного, духовного и материального. Вера снимала это противоречие в человеке: жизнь и смерть — это две стороны некоего единства человеческого существования (17). Разум разрушил основанную на чувстве веру, и романтики, не вернувшись к собственно вере, поставив в центр Вселенной внутреннее Я человека, оказались бессильны в своих поисках посредством мистического чувства, посредством некой идеальной любви, которая заставляет забыть земные отношения, посредством свободного, раскованного выражения внутреннего Я разрешить это противоречие. Наступил момент разочарования и полного отчаяния. И тогда в романтизме возникло течение, вошедшее в историю всемирной литературы под названием «мировой скорби». Появились печальные образы и произведения, полные тоски и разочарований. Философским отражением и обоснованием этого литературного течения в романтизме и явилась в 10-е годы XIX века философия страдающего пессимизма Шопенгауэра, хотя тогда не стала популярной. Если утверждать, что «таинственные» произведения Тургенева будто бы отражают его увлечение пессимистической философией Шопенгауэра, тогда естественно было бы отнести их к романтическому направлению «мировой скорби».
    Романтизм — яркое явление в истории мировой культуры. Н.Я. Берковский даже считает, что романтизм — это целая эпоха, подобно эпохе Ренессанса или Просвещения (18). И за этой яркостью обычно не замечается, что романтизм возник в Европе в период пред- и постреволюционной нестабильности, хотя уже пошла «отдача» века Разума: начала интенсивно развиваться наука. Кроме того, Францию еще долго «трясло» восстаниями и сменой власти. И на философское учение Шопенгауэра не обратили внимания.

    Почти то же самое произошло и в России в результате начавшихся революционных буржуазных реформ Александра II (19). Но на фоне кризиса гуманистических идей эпохи восхождения рождающейся буржуазии в Европе разрушение дворянско-усадебных отношений и сословных канонов в России вызвало резко пессимистические настроения в русском обществе, и Шопенгауэр был извлечен из «небытия» (в Европе несколько раньше), правда, очевидно, уже без «привязки» к литературе «мировой скорби». Его философия стала популярной. В подтверждение пессимизма «таинственных» произведений Тургенева обычно цитируют письмо Тургенева Герцену от 23 октября/ 4 ноября 1862 года: «Шопенгауэра, брат, надо читать поприлежнее, Шопенгауэра» (20). Но это замечание случайное, и Тургенев не увлекался философией Шопенгауэра, что убедительно показал А.Б.Муратов, заключив: «Итак, Гёте, Шекспир, Паскаль, Экклезиаст, Марк Аврелий — вот, разумеется, далек» не исчерпывающий перечень авторов, произведения которых наряду с шопенгауэровскими с равным правом могут быть названы в числе тех, которые послужили источником отдельных мотивов "Призраков" и "Довольно". А если это так, то прав Д.Н. Овсянико-Куликовский: Тургенев выразил "точку зрения на вещи, которая неизменно повторяется у всех пессимистов или вообще у людей, когда они пессимистически настроены"». Тем самым Муратов все-таки не отрицает пессимистичекого настроения самого Тургенева в период создания «Призраков» (21). К вопросу о пессимизме я еще вернусь.

    Как всегда у Тургенева, природа и в новелле «Призраки» играет немаловажную роль. Нередко пейзаж заменяет писателю описание состояния героя. В «Призраках» при помощи первого, «багряного» пейзажа Тургенев показал, что герой заболевает. Глава IV открывается небольшим описанием дуба, которое нужно Тургеневу, чтобы подчеркнуть ужас, охвативший героя при виде в темноте «белой фигуры»: «на луну набежала тучка», «под широкими ветвями» дуба стало особенно темно, напряжение ожидания усилилось. Психологически объяснимо, почему в этот момент герой вдруг и «увидел» свою белую «ночную гостью». И хотя месяц засиял снова, «волосы слегка зашевелились у меня на голове». Засиявший же месяц как бы подтвердил «лунное» происхождение Эллис. Однако, преодолев страх, герой неожиданно для себя доверился Эллис. Поначалу он снова испугался («Я пропал, я во власти сатаны», — сверкнуло во мне, как молния») и поэтому с высоты не увидел на равнине ничего, кроме темных пятен. Но, видимо, успокоившись, он был захвачен полетом: «Я начинал привыкать к ощущению полета и даже находил в нем приятность...». Герой увидел с высоты родную природу средней полосы России. И эта неяркая привычная и такая родная природа успокоила его, ему захотелось даже сорвать водяную лилию. Но тут, как только герой заметил, что он «начинал привыкать к ощущению полета» и находить в нем приятность, Тургенев вбрасывает в повествование как будто между прочим фразу: «Меня поймет всякий, кому случалось летать во сне». Значит, все-таки сон. А во сне может случиться много чего чудесного. Тургенев поступает так часто, бросит будто невзначай незаметную фразу и сразу переходит к другому. А между тем именно эта незаметная «мелочь», которую часто не замечают в повествовательной манере писателя, и является обычно важным звеном в повествовании.

    Однако увлекшемуся полетом герою захотелось слетать если не в Южную Америку, то «только подальше» — «и мы помчались с быстротою вихря. С потрясающим шумом врывался ветер в мои уши». И оказались «на южном берегу острова Уайт», там, «где так часто разбиваются корабли». Шум в ушах «превратился в какой-то рев», внизу бесновалось разъяренное море — «всюду смерть, смерть и ужас...». И голова у героя закружилась... А «ветер уже не выл и не свистал — он визжал в моих волосах, в моем платье...». Когда герой ощутил наконец под ногами землю, «точно все замерло кругом... только в виски неровно стучала кровь и с слабым внутренним звоном все еще кружилась голова». Фантастика? Скорее, просто нечто вроде гипертонического криза. Вот почему и привиделось герою страшное «ледяное дыхание расколыхавшейся бездны» с «грозным ревом». И снова возникает красный цвет: «На темном небе, там, куда указывал ее палец, среди мелких звезд красноватой чертой сияла комета». Но хвост кометы обычно не бывает красноватым.
    Интересна композиция «Призраков». Новелла построена на оппозиции свое/чужое. Это относится и к пейзажам. И если родная равнина успокаивает, то чужая «равнина не походила на наши русские равнины», и несмотря на то, что «тысячеголосная, немолчная и все-таки негромкая трель поднималась отовсюду — и чуден был этот пронзительный и дремотный гул, этот ночной голос пустыни...», «ощущение величавой унылости охватило меня». Герой принял за равнину Понтийские болота. «Но зачем принесла ты меня сюда, в этот печальный, заброшенный край?». Этот пейзаж, вызывая у героя ощущение одновременно величия и унылости, «готовит» его к «встрече» легионом Цезаря. Грозное величие римской истории вызывает в герое ужас. Но Италия всегда влекла к себе русские таланты. Именно из Италии когда-то шла в Европу культура. И не коснуться этого Тургенев не мог. После ужаса «грубого, грозного Рима» «какой-то дымчато-голубой, серебристо-мягкий не то свет, не то туман — обливал меня со всех сторон. Сперва я не различал ничего: меня слепил этот лазоревый блеск — но вот понемногу начали выступать очертания прекрасных гор, лесов; озеро раскинулось подо мною с дрожащими в глубине звездами, с ласковым ропотом прибоя. Запах померанцев обдал меня волной — и вместе с ним и тоже как будто волною принеслись сильные, чистые звуки молодого женского голоса. Этот запах, эти звуки так и потянули меня вниз...». Пейзаж настроил героя на встречу с прекрасным, но эта встреча длилась недолго. «Прочь! — бешено шепнула» Эллис, «в ее внезапно раскрывшихся глазах тускло горела злоба...». Мы подошли к самому главному. Но прежде обратим внимание на то, что красивое пение итальянки слилось для героя с красотой русской песни, «с таким знакомым, родным переливом, что я тотчас сказал себе: "Это русский человек поет русскую песню"...». Случайностей у Тургенева не бывает. И это неслучайное «ружье» выстрелит в конце новеллы. Но Эллис продолжала свое недоброе дело — она шепнула герою: «Крикни: Сарынь на кичку!».

    «Что такое Эллис в самом деле?». Некое злобное призрачное видение, созданное больным сознанием героя, и некий образ самого этого больного сознания. Поскольку герой серьезно заболевает, ему и снятся кошмары, а Эллис как выражение расстроенного сознания героя — злобное связующее звено между ними.
    И.А. Винникова, рассматривая творчество Тургенева 60-х годов, обратила внимание на полемику Тургенева с Герценом в 1862-1863 годах. И хотя в анализе новелл «Призраки» и «Довольно» она все-таки сравнивает позиции Тургенева и Шопенгауэра, тем не менее замечает, что рассматривать эти новеллы нужно в свете этой полемики (22). К сожалению, И.А. Винникова не развила свою мысль и не аргументировала ее содержанием новелл. Напротив, она заключает: «Тургенев стоит на шаткой позиции дворянского интеллигента и отвлеченного гуманиста»; он оценивает современность глубоко пессимистически, «не находя прогрессивных общественных сил», «не выдвигает какой-либо положительной программы, он только глубоко ощущает одиночество, затерянность и беззащитность человека перед лицом враждебных ему могущественных социальных сил» (23). Между тем «Призраки» действительно имеют прямое отношение к полемике Тургенева и Герцена.
    В отличие от Герцена, разочаровавшегося в европейской цивилизации и сделавшего ставку на крестьянскую общину в России как предтечу социализма, Тургенев справедливо считает, что никакого особого пути развития у России нет. Человечество развивается по общим для всех общественным законам, хотя каждый народ и имеет свои национальные особенности и варианты. Этим и вызвана композиция новеллы по принципу чередования свой/чужой. Цезарь и Стенька Разин равно вызывают ужас. Современный Париж и современный Петербург равно указывают, хотя и по-разному, на то, что «все прогнило» в «Датском королевстве». То, что у героя эти призрачные видения вызывают ужас и отвращение, свидетельствует о враждебности человеку сущности мира. Это характерно для романтизма (все, что не может быть идеальной мечтой, уродливо, ужасно, безобразно), но неприятие враждебной человеку действительности, например, крепостничества, характерно и для реализма. Удивительно, как в «Призраках» переплетаются романтизм и реализм.

    Но, видимо, все-таки прогнило не все. Не случайно возникает видение острова Isola Bella, и затем слышится герою «такой знакомый родной перелив русской песни». Как пишет Тургенев Герцену в порыве полемики, русский народ «носит в себе зародыши такой буржуазии в дубленом тулупе, теплой и грязной избе, с вечно набитым до изжоги брюхом и отвращением ко всякой гражданской ответственности — что далеко оставит за собою все метко верные черты, которыми ты изобразил западную буржуазию в своих письмах. Далеко нечего ходить — посмотри на наших купцов» (24). Пример тому — образ Наума в повести «Постоялый двор». Но тем не менее удивительно теплы и прекрасны в своей простоте неяркие пейзажи средней полосы России в «Призраках». «Чудно было видеть лес сверху, его щетинистую спину, освещенную луной. Он казался каким-то огромным заснувшим зверем и сопровождал нас широким непрестанным шорохом, похожим на невнятное ворчанье. Кое-где попадалась небольшая поляна; красиво чернела с одной ее стороны зубчатая полоса тени...»; «Мы находились на плотине моего пруда. Прямо передо мною, сквозь острые листья ракит, виднелась широкая гладь с кое-где приставшими волокнами пушистого тумана. Направо тускло лоснилось ржаное поле; налево вздымались деревья сада, длинные, неподвижные и как будто сырые... Утро уже дохнуло на них. По чистому серому небу тянулись, словно полосы дыма, две-три косые тучки; они казались желтоватыми — первый слабый отблеск зари падал на них Бог весть откуда: глаз еще не мог различить на побелевшем небосклоне то место, где она должна было заняться. Звезды исчезали; ничего еще не шевелилось, хотя все уже просыпалось в очарованной тишине раннего полусвета». Только перед чудовищной картиной дикого разгула Стеньки Разина волжский пейзаж предвещает что-то страшное: «И мы вдруг полетели через Волгу, в косвенном направлении, над самой водой, низко и порывисто, как ласточки перед бурей. Широкие волны тяжко журчали под нами, резкий речной ветер бил нас своим холодным, сильным крылом...».

    Если учесть, что пейзажи в творчестве Тургенева нередко имеют мировоззренческое значение, нужно сказать, что вряд ли можно рассматривать новеллу «Призраки» как безысходно пессимистическую. Письма Тургенева 1857-1858 годов русским друзьям полны радостного ожидания перемен. Но начавшиеся перемены, ломка старых порядков давались России тяжело, что вызывало у Тургенева горестную печаль. Но это отнюдь не значит, будто Тургенев изверился в александровских реформах и превратился в пессимиста. И уж, конечно, никакой так называемой «политической реакции» в это время в России не было. Реакция наступила с воцарением Александра III, свернувшего реформы отца и тем попытавшегося повернуть колесо истории вспять. Однако к новелле «Призраки» это уже не имеет отношения.

    Интересно отношение героя к видению смерти. Герой не испытал того неизъяснимого ужаса, в который повергали его картины легионов Цезаря и бесчеловечно-дикого разгула ватаги Стеньки Разина. Ужас испытывает Эллис, которая на протяжении всей новеллы оставалась равнодушной ко всему, что ужасало героя. Герой и Эллис как будто поменялись ролями. Только один раз, поняв, что «грозная масса» — смерть, герой закричал «как иступленный»: «Это смерть, сама смерть!». Описывает же герой «грозную массу» совершенно отстраненно, без особых эмоций. Когда он «обернул голову в сторону, куда указывала... трепещущая рука», он увидел лишь «нечто действительно страшное», — и все. А вот из уст Эллис «вырвался жалобный звук», который «скорее походил на человеческий вопль». Ее «полет был странно и страшно неровен; Эллис кувыркалась на воздухе, падала, бросалась из стороны в сторону»... Когда библейский образ смерти отделился от «неизъяснимо-ужасной массы» и исчез, Эллис заметалась «еще тревожнее, еще отчаяннее». Вопли Эллис стали настолько невыносимы герою, что он «лишился чувств».

    Заканчивается новелла удивительно, на светлой ноте. Герой действительно серьезно болен. Но чем он болен? Тургенев лукаво оставляет вопрос открытым. «Доктор уверяет, что у меня крови мало...». Эллис — вампир, а полеты с нею не сны, а действительное происшествие? Но «собственное здоровье расстроилось: грудь заболела, бессонница, кашель. Все тело сохнет». Верные признаки «чахотки». Следовательно, Эллис ни при чем. «Лицо желтое, как у мертвеца». Не бледное, как при «анемии», а желтое, как при печеночной «желтухе»?.. Ясно только одно — болен и смерти ждет, смело и спокойно: «Но что значат те пронзительные острые и чистые звуки, звуки гармоники, которые я слышу, как только заговорят при мне о чьей-нибудь смерти? Они становятся все громче, все пронзительней...». Чистые звуки гармоники... Как тогда, когда услышал герой в продолжении итальянской ноты родную русскую песню. Герой вышел из своих приключенческих снов нравственно окрепшим. Поэтому, несмотря на то что доктор настаивает на лечении («посылает меня в Гастейн»), лечиться некогда, нужно заниматься реформой: «подвернулась эмансипация с разверстанием угодий и пр., и пр.» и «посредник божится, что без меня с крестьянами "не сообразишь"...». Нет, это не пессимизм, раз герой, несмотря на кошмарные сны, теперь слышит чистые звуки гармоники при упоминании о смерти (а не страшится ее) и способен заниматься подоспевшей реформой. Призраки же — это историческое прошлое и почти уже историческое настоящее, будущее же несет с собой реформа (подоспевшая эмансипация, отмена крепостного права), ею и нужно заниматься. А Эллис... Эллис умерла, исчезла навсегда, окрепшее сознание отказывается ее вернуть.
     


    Литература


    1. Данилевский Р.Ю. «Что такое Эллис в самом деле?» // Спасский вестник. Вып. 6. — Тула, 2000.
    2. Абдулов Евгений. Гений и демон: о двух античных терминах в «Маленьких трагедиях» // Вопросы литературы. — 2008.— Вып. 1. —С. 148.
    3. Достаточно вспомнить, например, наши «лихие» 90-е, когда в обществе возникло повальное увлечение астрологией.
    4. Захаров В.Н. Концепция фантастического в эстетике Ф.М. Достоевского // Художественный образ и историческое сознание. — Петрозаводск, 1974. Цит. по: Лазарева К.В. Мифопоэтика «таинственных повестей» И.С.Тургенева. — Ульяновск, 2008. — С. 9.
    5. Осьмакова Л.Н. О поэтике «таинственных повестей» И.С.Тургенева // И.С. Тургенев в современном мире. — М., 1987. — С. 222.
    6. Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем. — М.; Л., 1960-1968. — Письма. — T.V.— С. 179.
    7. Там же. — С. 178. Подчеркнуто Тургеневым.
    8. Там же. — С. 179.
    9. Петров СМ. И.С. Тургенев. Творческий путь. — М., 1961. — С. 425.
    10. Там же. —С. 225.
    11. Там же. —С. 231.
    12. Абдулов Евгений. Указ. соч. — С. 148.
    13. Тургенев не случайно не определил жанр «Призраков», ибо романтики, будучи противниками классицизма, небрежно относились к проблеме жанров; они отказались от строгой жанровой регламентации. В жанровом отношении в их произведениях мог царить полный беспорядок. Тургенев, кстати, сам не придавал никакого значения жанрам и «путался» в жанровом определении своих произведений. Поэтому и в «Призраках, подобно романтикам, он определил «жанр» как «фантазия» — не более.
    14. Пиксанов Н.И. История «Призраков» // Тургенев и его время / Первый сборник под ред. Н.И.Бродского. — М.; Л., 1923. Как пессимистические рассматривают эти произведения Тургенева и другие исследователи, например, Л.В.Пумпянский, А.Б.Муратов, Г.А. Бялый, И.А.  Винникова...
    15. Муратов А.Б. Тургенев после «Отцов и детей». — Л., 1972. — С. 28.
    16. Я не останавливаюсь на том, как возник у Тургенева образ Эллис из множества фольклорных образов. Об этом уже писали. Но в том-то и состоит удивительный талант писателя, что он, отталкиваясь от фольклора разных народов, создает свой, неповторимый образ.
    17. Интересно с этой точки зрения рассмотреть отношение Тургенева к смерти.
    18. Берковский Н.Я. Романтизм в Германии. — Л., 1973. — С. 19. Однако СВ. Тураев пишет: «...эти два понятия < Просвещение и романтизм > не соотносятся друг с другом как идентичные. Просвещение — идеология, а не метод и направление; идеи Просвещения находят выражение в разных художественных направлениях: классицизма, просветительского реализма, сентиментализма. Романтизм также может рассматриваться как мировоззрение, идеология, но одновременно это и метод и направление. Но Просвещение как идеология несомненно охватывает более широкую сферу, чем романтизм» (Тураев СВ. От Просвещения к романтизму. — М., 1983. — С. 3).
    19. Российский феодализм, экономика которого держалась на крепостном праве — натуральном хозяйстве, — исчерпал себя, нужно было переходить к товарному производству, то есть отменять крепостное право; экономическая реформа повлекла за собой и другие реформы; кроме того, Александр II собирался подписать Конституционный акт, не успел, и его сын — Александр III, даже еще официально не объявленный царем, Конституционный акт разорвал; став царем, реформы отца свернул.
    20. Тургенев И.С Полн. собр. соч. и писем. Письма. — Т. 5. — М., 1988. — С. 124.
    21. Муратов А.Б. Указ. соч. — С. 26-31.
    22. См.: Винникова И.А. Тургенев в шестидесятые годы. — Саратов, 1965.
    23. Там же.— С 23.
    24. Тургенев И.С Письма. Т. 5.—М., 1988.— С. 113.
     
    "Русская словесность" . - 2016 . - № 4 . - С. 25-37.
     
     




    © 2006 - 2015 День за днем. Наука. Культура. Образование