Педагогический альманах ==День за Днем==
 
написать письмо

    Главная

    Новости

    Методика

    За страницами учебников

    Библиотека

    Медиаресурсы

    Школьная библиотека

    Подготовка к ЕГЭ, ГИА

    Одаренные дети

    Проекты

    Мир русской усадьбы

    Экология

    Методический портфолио учителя

    Встречи в учительской

    Творчество педагогов

    Статьи педагогов в журнале "Новый ИМиДЖ"

    Конкурсы профессионального мастерства педагогов

    Творческие страницы

    Рефераты школьников

    Конкурсы школьников

    Альманах детского творчества "Утро"

    Творчество школьников

    Фотогалерея

    Школа фотомастерства

    Доска объявлений

    Полезные ссылки

    Гостевая книга
    Sort

    Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru

      День за днем : Статьи 

      Статьи  


     
    А.И. Княжицкий (Москва)
     
    Любовная лирика А.С. Пушкина
     
     
    Урок в IX классе
    Ключевые слова: любовное стихотворение, легкая поэзия, лирический герой, адресат, рифма, строфы.
     
     
    Для многих словесников уроки лирики представляют затруднения гораздо более серьезные, нежели уроки по эпическим произведениям. Краткость, отсутствие спасительного для обсуждения сюжета, прозрачность заставляют учителя искать какие-то побочные темы обсуждения.
     
    Поводом разговора о произведении любовной лирики очень часто становится не собственно стихотворение со всеми его поэтическими особенностями, а то, что стоит за ним, — его адресат, история отношений поэта и его возлюбленной, момент в этих отношениях, когда оно было написано, и повод его написания. При том, что все эти сведения любопытны сами по себе и интересны для детей, они заслоняют собственно литературу. Урок превращается в пересказ сплетен, далеко не всегда достоверных.
     
    В предлагаемом фрагменте из нового учебника девятого класса я пытаюсь представить школьникам лирические стихотворения, прежде всего, как произведения высокого искусства, показать, чем и как они нас трогают и волнуют, как в стихотворении, посвященном одной конкретной теме, проявляется миропонимание поэта, как это произведение соотносится с другими произведениями автора и других поэтов.
     
    Любовная лирика Пушкина
     
    Страницы из нового учебника девятого класса
     
    Материал изучения: «Простишь ли мне ревнивые мечты...» (1823), «Ненастный день потух; ненастной ночи мгла...» (1824), «Сожженное письмо» (1825), «Желание славы» (1825), «К***» («Я помню чудное мгновенье») \1825), «Под небом голубым страны своей родной...» (1826), «На холмах Грузии лежит ночная мгла...» (1829), «Я вас любил: любовь еще быть может...» (1829), «Мадона» (1830), «Прощание» («В последний раз твой образ милый...») (1830). (Помечены стихотворения, обязательные для чтения.)
     
    У любовных стихотворений, в отличие от стихотворений, посвященных другим мотивам лирики, есть вполне конкретный адресат: это по большей части признание, объяснение в любви. Поэт в своем любовном томлении, в своей любовной страсти становится по-настоящему убедительным в своих стихах, здесь поэзия служит вполне определенным жизненным целям — открыться перед любимой, завоевать сердце возлюбленной.
     
    В допушкинской поэзии тема любви главным образом воплощалась в легкой, галантной лирике, и поэтому в таких поэтических опытах было больше от условностей жанра, сложившейся традиции, чем от индивидуальности поэта. Бесчисленные альбомы барышень прошлых веков сохранили часто совсем неумелые, наивные стихотворные признания в любви, иногда там выдаются за свои, сегодня ночью написанные, стихи великих поэтов.
    Не только у юного, но и повзрослевшего, и поэтически возмужавшего Пушкина есть очень много любовных
    признаний, связанных с традицией легкой поэзии. Об этом я скажу чуть дальше, обращаясь к анакреонтике Пушкина и его современников.
     
    Собственно, по характеру любовного стихотворения можно говорить о характере любовного переживания. Если в легкой комплиментарной, галантной, альбомной поэзии обязательна условность, и признание в любви — это признание в любви вообще какого-то влюбленного к вообще какой-то возлюбленной, то в серьезной, настоящей любовной лирике обязательно присутствуют и образы возлюбленных, и характер их чувства, и момент их отношений.
     
    Читая шедевры любовной лирики Пушкина, восторгаешься не только красотой выражения чувства, но и чистотой и возвышенностью поэтического переживания. Речь идет об искренности влюбленного поэта. И, случайно обнаружив, насколько в действительности все было, мягко говоря, не так красиво и возвышенно, мы обвиняем поэта в неискренности, в обмане и возлюбленной, и нас с вами, читателей.
     
    Я постоянно говорю, что произведение нельзя мерить вопросом: так было это или этого не было? Я постоянно настаиваю, что достоверность, правда жизни и правда поэзии находятся в совсем разных плоскостях. Если вас трогает и волнует, например, «К ***», то гоните от себя того, кто будет вам навязывать письма Пушкина, опровергающие его стихотворные строки. Важно, что в момент создания удивительных стихов Пушкин испытал все, что легло на страницу как стихи. Да, это все пережил Пушкин, но только преобразившись в того, кого мы называем лирическим героем стихотворения.
     
    Теория литературы
     
    Лирический герой — образ поэта в лирике, один из способов раскрытия авторского сознания. Лирический герой — художественный «двойник» автора-поэта, вырастающий из текста лирических композиций (стихотворение, цикл, книга стихов, лирическая поэма, вся совокупность лирики) как четко очерченная фигура или жизненная роль, как лицо, наделенное определенностью индивидуальной судьбы, психологической отчетливостью внутреннего мира, а подчас и чертами пластического образа (хотя никогда не достигает пластической завершенности литературного героя в повествовательных и драматических жанрах). Другими словами, как актер на сцене убеждает нас в искренности своих переживаний, так и поэт словами признания заставляет нас поверить в то, что все происходящее с ним, все, что творится в его душе, все, что выплескивается в живой поэзии, все это — чистая правда, все это пережито им на самом деле.
    Думаю, что именно в любовной лирике такое артистическое начало проявляется чаще и ярче, чем в стихотворениях иной тематики. Впрочем, не знаю, что труднее, — притвориться в стихах страдающим влюбленным или пламенным патриотом. Не знаю — не пробовал ни того, ни другого.
     
    В лицейской лирике (Пушкин закончил лицей, когда ему было восемнадцать лет) преобладают послания в духе авторитетов легкой поэзии. Легкая поэзия имела в России очень серьезное значение, поскольку по еще одной линии связывала нашу культуру с европейской культурой, восходящей к античности, к антологической лирике, к анакреонтике.
     
    Среди произведений высокой любовной лирики Пушкина — стихотворение «Я помню чудное мгновенье...». В нем множество словесных формул, присущих легкой поэзии — «гений чистой красоты», «томленье грусти безнадежной», «милые черты» и так далее. Но это не просто признание в любви забытой любимой. Оно перерастает в историю отношений и, главное, несет в себе мысль о том, что сначала происходит пробуждение души, и только к готовому к встрече с забытой любимой герою приходит героиня стихотворения. Другими словами, не любовь возвращает его к жизни, а душевное пробуждение открывает путь к любви:
     
    ***
    Я помню чудное мгновенье:
    Передо мной явилась ты,
    Как мимолетное виденье,
    Как гений чистой красоты.
    В томленье грусти безнадежной,
    В тревогах шумной суеты,
    Звучал мне долго голос нежный
    И снились милые черты.
    Шли годы.
    Бурь порыв мятежный
    Рассеял прежние мечты,
    И я забыл твой образ нежный
    Твои небесные черты.
    В глуши, во мраке заточенья
    Тянулись тихо дни мои
    Без божества, без вдохновенья,
    Без слез, без жизни, без любви.
    Душе настало пробужденье:
    И вот опять явилась ты,
    Как мимолетнее виденье,
    Как гений чистой красоты.
    И сердце бьется в упоенье,
    И для него воскресли вновь
    И божество, и вдохновенье,
    И жизнь, и слезы, и любовь.
    (1825.В рукописи — Михайловское, 1825, 19 июля)
     
     
    Ставшее одним из самых популярных в пушкинской любовной лирике стихотворение при первом знакомстве с ним сразу поражает виртуозностью и изяществом формы. Это, прежде всего, относится к рифмам этого стихотворения:
     
    Iа — б — а — б
    II a’ — б — а’ — б
    III a’ — б — а' — б
    Iva’’ — б’ — а’’ –б ‘
    Va — б — а — б
    VI a — б ‘’ — а — б’’
     
    Первые три строфы соединены рифмами так, что становятся единым стихотворным и вслед за этим смысловым целым. Основой его становится проходящая через эти строфы настойчиво повторяющееся «ты» — «ты», «красоты», «суеты», «черты», «мечты» и снова «черты». Причем вторая и третья строфы связаны не только вторыми и четвертыми их стихами, но и первыми и третьими («безнадежной», «нежный»,  мятежный» и снова «нежный»). Прочнее, кажется, связать стихи повторяющимися рифмами вообще нельзя.
    А вот четвертая строфа стоит в этом отношении особняком: цепь повторяющихся рифм здесь обрывается — «заточенья», «мои», «вдохновенья», «без любви». Эти строки резко выделяются и в смысловом отношении: «забыв» «образ нежный», утратив божество, вдохновенье, способность лить слезы, и со всем этим лишившись настоящей жизни и любви, герой стихотворения действовал под впечатлением внешних обстоятельств. Он оказывается «в глуши» и более того «в заточенье», и только поэтому забыл «образ нежный» и «небесные черты». В стихотворении упоминается о «бурь порыве мятежном», который «рассеял прежние мечты» героя и заставил его забыть о возлюбленной.
     
    В дальнейшем это стихотворение мы перечитаем через призму других стихотворений о двух встречах, о двух порах любви. Самые знаменитые из них — это стихотворения Тютчева «Я встретил вас...» и Блока «О подвигах, о доблести, о славе...». Тогда мы подробнее сможем сказать об особенностях пушкинского понимания любви. Но уже сейчас можно остеречься от распространенной его трактовки. Не слишком внимательные читатели полагают, что возвращение возлюбленной, возвращение любви становится причиной возрождения героя, его возвращения к исполненной страстей настоящей жизни. В стихотворении все происходит с точностью до наоборот.
     
    Ведь сначала «душе настало пробужденье», и только после этого явилась забытая возлюбленная. Ее приход знаменует возрождение утраченной любви, но не становится его причиной. Герой стихотворения готов к этой, казалось бы, случайной встрече с возвращением прерванной старой, только начинавшейся любви. Стоит обратить внимание, что в стихах-признании в любви слово «любовь» завершает ряд и становится его вершиной: «и божество, и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь».
     
    Жизненной основой этого стихотворения были две встречи с Анной Петровной Керн (1800-1879). Знакомство Пушкина с Анной Петровной в доме Олениных («чудное мгновенье: передо мной явилась ты») относится к двадцатому году, еще до его южной ссылки. Стихотворение по-настоящему автобиографическое: опала поэта, его ссылка вмещаются в короткие стихотворные строки. Здесь и «тревоги шумной суеты» светского Петербурга. Здесь и «бурь порыв мятежный» Кишинева и Одессы. Здесь и «глушь» и «мрак заточенья» Михайловского.
    Вторая встреча прототипов героини и героя стихотворения — Ее и Его, произошла «в глуши», «во мраке заточенья», в усадьбе соседей и друзей Пушкина Осиповых. К своей родственнице в Тригорское приехала Анна Петровна, погостить и утешиться после расставания с мужем. Вторая встреча с «гением чистой красоты» длилась месяц — с июня по июль, когда А. П. Керн уехала в Ригу.
    Я обратился к жизненному материалу не для того, чтобы удовлетворить интерес читателей — всегда любопытны подробности отношений великих, — а для того, чтобы вы удивлялись и восторгались преображению в поэзии жизненной прозы в высокую поэзию. Добавлю, что отношения Пушкина и Керн продолжались после возвращения его из ссылки, но они не стали предметом поэтического вдохновения автора «К ***».
     
    Восторг, когда-то испытанный при встрече поэта с предметом своего обожания, в стихотворении звучит по возрастающей. Если, вспоминая о продолжающем трогать его образе женщины, поэт говорит: «Звучал мне долго голос нежный / И снились милые черты», то, утратив эту память, он забывает нечто большее — «голос нежный» превращается в «образ нежный», а «милые черты» вырастают в «твои небесные черты».
     
    Противостояние земного и небесного — это противостояние забывшего о возлюбленной героя и вновь встретившего ее, возродившегося, снова начавшего с ее приходом жить всею мощью и красотой бытия.
    Низшая и высшая точки душевного состояния лирического героя точно обозначены в этом стихотворении. Это, отмечу попутно, пример удивительного поэтического мастерства Пушкина. Как, сменив «без» на «и», поэт в финале достигает того высшего восторга, который и есть спасительная, преобразующая, возвышающая человека любовь («без божества, без вдохновенья, без слез, без жизни, без любви» — «и, божество, и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь»). Думаю, что этот ряд и порядок слов в нем, настолько говорящие, настолько уместные, что безгранично расширяют содержание этого стихотворения. Первое из них — «божество», отмеченное «небесными чертами» возлюбленной, далее — устремленные к ней — «вдохновенье, и жизнь и слезы...» И в конце концов следует то, что объединяет всё земное и небесное, всё сущее, — возрожденная и возрождающая поэта любовь.
     
    Здесь же, в Михайловском, было написано стихотворение «Сожженное письмо».
    Сожженное письмо
     
    Прощай, письмо любви! прощай: она велела.
    Как долго медлил я! как долго не хотела
    Рука предать огню все радости мои!..
    Но полно, час настал. Гори, письмо любви.
    Готов я; ничему душа моя не внемлет.
    Уж пламя жадное листы твои приемлет...
    Минуту!.. вспыхнули! пылают — легкий дым
    Виясь, теряется с молением моим.
    Уж перстня верного утратя впечатленье,
    Растопленный сургуч кипит... О провиденье!
    Свершилось! Темные свернулися листы;
    На легком пепле их заветные черты
    Белеют... Грудь моя стеснилась. Пепел милый,
    Отрада бедная в судьбе моей унылой,
    Останься век со мной на горестной груди... (1825 год)
     
    Совсем по-другому читаются любовные стихотворения, адресованные одному адресату, написанные в разное время. Такие циклы любовных стихотворений создавались многими поэтами. В творчестве Пушкина в такой цикл объединяются стихотворения, посвященные Елизавете Ксаверьевне Воронцовой (1792-1880), так называемый воронцовский цикл. Если Керн подробно рассказала в своих воспоминаниях о встречах с Пушкиным, наверное, по-женски преувеличив свою роль в жизни поэта, то, и Пушкин и Воронцова были вынуждены скрывать сам факт каких бы то ни было отношений и от света и, тем более, от мужа, графа Воронцова. А значит, скрыли все это от потомков, от нас с вами. Влюбленный в Елизавету Ксаверьев-ну Пушкин, бесясь от ревности, создал в эпиграммах жуткий, не слишком справедливый портрет Воронцова, крупного государственного деятеля своего времени. У него в эпиграммах только «Полугерой, полуневежда, / К тому ж еще полуподлец!.. / Но тут, однако ж, есть надежда, / Что полный будет наконец» («На гр. М.С. Воронцова», 1824 год).
     
    Но в стихах Пушкина, обращенных к Воронцовой, дышит такая неуемная страсть, такая трагическая интонация, что, мне кажется, и не нужны подробности отношений. Нужно только помнить, что личная неприязнь всесильного графа Воронцова, непосредственного начальника Пушкина по службе, стала причиной новой ссылки его в Михайловское, его окончательной разлуки с возлюбленной. В Михайловском Пушкин получил от Воронцовой тайное письмо, которое вынужден был, прочитав его, обязательно сжечь по воле возлюбленной.
     
    Известно, что время в лирике — это по большей части настоящее время. Если поэт обращается к прошлому, то лишь для того, чтобы поведать об истоках его сегодняшних переживаний. Но вот на сколько мгновений, минут, часов или даже лет распространяется срок настоящего времени, зависит от содержания лирического сообщения. В стихотворении «Сожженное письмо» срок происходящего точно определен теми секундами, за которые листы письма сгорают и превращаются в «темный пепел», на котором, правда, остаются, «белеют» «заветные черты».
     
    О событии, ставшем основой стихотворения, сказано уже в его названии, которое обозначает не только тему, но и неизбежный финал: письмо обречено, как явствует из первого стиха, потому, что «она велела». Эта «она», ее письмо, исполненное любовью, — главные герои стихотворения. Ее память вечна, ее решение незыблемо для поэта. Ее нельзя ослушаться, ее нельзя обмануть. На это указывают повторы обращения к письму («Прощай, письмо, любви, прощай!»), мучительное, долгое прощание с «письмом любви» («Как долго медлил я, как долго не хотела / Рука предать огню все радости мои!..»). Важно, что герой держит в руках не письмо-прощание с любовью, с теперь уже далеким возлюбленным, что, наверное, было бы вполне естественно. Это письмо, исполненное не угасшей, прежней, живой страстью — это «письмо любви».
    Всё стихотворение — это ряд очень точных и выразительных деталей, в которых воплощаются этапы гибели письма. Всё начинается с того, что герой сам бросает листы письма в огонь. Рука противится воле героя стихотворения, но исполняет волю героини.
     
    И тут мы, отвлекаясь от картины происходящего, узнаём, что чувствует, что переживает герой — «ничему моя душа не внемлет». Это, как мы поймем чуть дальше, и есть высшее проявление горя. И снова, как бы отрешившись от горя «ничему» не внемлющей души, поэт говорит о том, как горит письмо любви: сначала «пламя жадное листы твои приемлет», потом листы «вспыхнули... пылают».
    И тут в зримую картину горящих листов как бы осторожно входит мотив моленья героя — «легкий дым, / Виясь, теряется с молением моим».
     
    Дым — вполне реальная деталь зримой картины — поднимается куда-то вверх с бесплотным молением героя. Такие пушкинские образы невозможно себе представить, эти словесные образы не перевести в зрительные. Еще интереснее стирание границы между внутренним и внешним мирами.
    Выразить горестное переживание, страдания героя помогает зримая, точная, ощутимая деталь. Невольно понимаешь, как много у нас отняла эпоха электронной почты: только поэзия возвращает нас к невозвратимой картине горящих листов и плавящегося сургуча: «Уж перстня верного утратя впечатленье, / Растопленный сургуч кипит...»
     
    Чисто пушкинское завершение стихотворения. Когда все погибло — когда насильно оборвана любовь, когда, став тёмным пеплом, сгорело письмо любви, этот пепел становится единственным утешением, хранится «на горестной груди». Страдания героя выражены короткой фразой — «Грудь моя стеснилась». Душевное страдание его воплощается в физической боли. Такая форма избрана, может быть, только для того, чтобы слово «грудь» повторилось в самом конце стихотворения — «Отрада бедная в судьбе моей унылой, / Останься век со мной на горестной груди...». Душевные страдания сменяются картиной пепла, хранящегося в медальоне на груди героя.
     
    Выразительность этого стихотворения усиливается тем, что нарушает стихотворный порядок, что приближает стихи к разговорной речи. Это и переносы — «как долго не хотела / Рука предать огню все радости мои!», «На легком пепле их заветные черты / Белеют...». Это и постоянное прерывание плавного течения стихотворной строки различными интонационными нюансами и паузами. На письме они обозначаются знаками, которые разнимают стих на отдельные части — восклицательный знак, многоточие, двоеточие, точка с запятой.
     
    Говоря об этом стихотворении как о художественном целом и о тех ассоциациях, которые оно вызывает, нужно, прежде всего, обратиться к неразрывным мотивам огня и пепла в произведениях самых разных искусств и культур. Стихия огня в поэзии Пушкина — это не только то, что сжигает всё, что может гореть и превращаться в пепел. Это — и душевный огонь, это — и негасимое душевное пламя, пламя любви. И для того, чтобы оно не угасло в груди, Пушкину нужно сохранить на груди пепел письма любви. Не случайно стихотворение, начавшееся с обращения к письму, завершается обращением к его пеплу.
     
    Пожалуй, сколь известным, столь и загадочным любовным стихотворением Пушкина остается «Я вас любил: любовь еще, быть может...»
     
    Я вас любил: любовь еще, быть может,
    В душе моей угасла не совсем;
    Но пусть она вас больше не тревожит;
    Я не хочу печалить вас ничем.
    Я вас любил безмолвно, безнадежно,
    То робостью, то ревностью томим;
    Я вас любил так искренно, так нежно,
    Как дай вам Бог любимым быть другим. (1829 год)
     
     
    Восемь строк, два предложения пытались прочитать и истолковать множество ученых, в том числе и самых выдающихся. Но я, работая над этим разделом, не нашел ничего сколько-нибудь заслуживающего внимания, того, что помогло бы нам с вами понять это стихотворение.
    Мы, разумеется, не тщимся состязаться с учеными, но и не хотим лишать себя удовольствия попытаться понять, что сказал поэт этими стихами. Стихотворение начинается словами, обращенными к прошлому, и мы ждем, что может за этим последовать. Пушкину принадлежит написанное за несколько лет до этих строк стихотворение, первый стих которого начинается так: «Я вас люблю...». Ясно — мы ждем поэтического признания в любви.
     
    Здесь же перед прощанием с любовью и любимой говорится о том, как герой сильно любил ту, кому посвятил стихотворение. А о самой возлюбленной ничего, буквально ничего, не говорится.
    Уже первые два местоимения «я» и «вы» обозначают героев этого стихотворения. Причем важно, что именно «вы».
    Если вспомнить, насколько серьезное значение поэт уделял характеру отношений (прочитайте стихотворение «Ты и вы»), то обращение к любимой на «вы» становится очень говорящим.
     
    Ты и вы
     
    Пустое вы сердечным ты
    Она обмолвясь заменила,
    И все счастливые мечты
    В душе влюбленной возбудила.
    Пред ней задумчиво стою;
    Свести очей с нее нет силы;
    И говорю ей: как вы милы!
    И мыслю: как тебя люблю!
    (1828 год)
     
    Обратим внимание, что в стихотворении «Я вас любил, любовь еще, быть может...» речь идет только о переживаниях героя. Что значила эта любовь для героини, мы так и не узнаем. И была ли вообще взаимной? Но адресат этого обращения, очевидно, действительно, неземное, божественное создание, если смогла вызвать такое трепетное чувство.
     
    Сказуемые в следующих двух стихах еще больше раскручивают интригу, заставляют в самых разных направлениях искать ответы на вопросы, которые задают эти строки. Оказывается, любовь героя прежде «тревожила» и «печалила» героиню. Значит, героиня стихотворения знала о его любви, любовь героя тревожилась и печалилась о ней. Значит, она трогала и волновала ее. Отказываясь от продолжения каких бы то ни было отношений с любимой, желая уйти из ее жизни, герой говорит о том, какой была эта любовь. Что-то, очевидно, мешало герою излить возлюбленной свои чувства. Что-то, очевидно, лишало его надежды на продолжение любви. Он говорит, что «любил безмолвно, безнадежно», его любовь была то робкой, то, очевидно, превращалась в требующую внешних проявлений ревность.
     
    Читатели этого стихотворения не перестают умиляться и восторгаться благородству героя, который, так трепетно любя героиню, находит в себе силы пожелать ей так же сильно «любимым быть другим». Конечно, такое понимание этих слов совершенно очевидно. Но я думаю, здесь просматривается и совершенно иной подтекст: другой никогда не сможет любить героиню так, как любил (и продолжает еще любить!) поэт. С его любовью по искренности и силе ничья не может сравниться. Его любовь неповторима. Самое выражение его любви в стихотворении в этом бесспорно убеждает. Может быть, ради этого оно, собственно, и написано...
    Любовная лирика Пушкина завершается стихотворением «Мадона», обращенным к будущей жене Наталье Николаевне Гончаровой. Сама форма этого стихотворения — сонет — в это время только осваивалась Пушкиным. Он, обращаясь к какой-либо новой для него поэтической форме, творчески, практически осваивал ее. Так было и с сонетом.
     
    Все три сонета Пушкина были написаны в тридцатом году и относятся к разным мотивам его поэзии. Первый из них так и называется — «Сонет». Он посвящен истории сонета от Данте, Петрарки, Шекспира, Камоэнса до современников Пушкина — Вордсворта, Мицкевича и Дельвига. Такой ряд имен убеждает, что русской литературе, где популярный европейский жанр представлен только одним именем, необходимо восполнить это упущение. Второй пушкинский сонет — «Поэту» («Поэт! Не дорожи любовию народной...») — подробно разбирается в разделе «Поэт и поэзия», и поэтому здесь я на нем не останавливаюсь.
    А вот третий — это и есть обращение к невесте.
     
    Мадона Сонет
     
    Не множеством картин старинных мастеров
    Украсить я всегда желал свою обитель,
    Чтоб суеверно им дивился посетитель,
    Внимая важному сужденью знатоков.
    В простом углу моем, средь медленных трудов,
    Одной картины я желал быть вечно зритель,
    Одной: чтоб на меня с холста, как с облаков,
    Пречистая и наш божественный спаситель —
    Она с величием, он с разумом в очах —
    Взирали, кроткие, во славе и в лучах,
    Одни, без ангелов, под пальмою Сиона.
    Исполнились мои желания. Творец
    Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадона,
    Чистейшей прелести чистейший образец.
    (1830 год)
     
     
    Требует объяснения само сравнение возлюбленной с мадонной, вернее, с картиной, где она изображена вместе с Иисусом (логика этого сравнения — картиной можно только любоваться, это не икона, на которую следует молиться), и, конечно, финальные строки — «Творец / Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадона, / Чистейшей прелести чистейший образец». Это уже не сопоставление изображения Мадонны и адресата стихотворения, это уже непосредственная замена одной другой. Правда, слово «прелесть», идущее от глагола «прельщать», в этом контексте рассказа о Святом семействе как-то не очень подходит. Последние стихи, скорее, из арсенала анакреонтической поэзии, к которой мы сейчас переходим.
     
    Но перед этим не могу не вспомнить один забавный случай из моего учительского прошлого. Рассказывая ученикам о стихотворении «Мадона», я упомянул о письме Пушкина невесте: «Я утешаю себя (в отсутствии портрета невесты. — А.К.), проводя целые часы перед белокурой Мадонной, которая похожа на вас, как две капли воды, и которую я бы купил, если бы она не стоила 40000 рублей».
    Один наивный девятиклассник так интерпретировал слова Пушкина: «Пушкину не хватало денег, чтобы купить картину «Мадонна». И поэтому он заменил ее похожей на нее Наталией Гончаровой, женившись на ней. Если были бы у него тогда 40000, его бы жизнь сложилась совсем по-другому и он бы не погиб от пули Дантеса».
    Вот что бывает, когда смешивают правду жизни и правду поэзии.
     
    Теория литературы. Анакреонтическая поэзия
     
    Легкая, жизнерадостная лирика, распространенная в европейских литературах античности, Возрождения и Просвещения. Образцом анакреонтической поэзии служил позднегреческий сборник стихов «Анакреонтика», созданных в подражание древнегреческому поэту Анакреонту и позднее ошибочно ему приписанных. Основные мотивы анакреонтической поэзии — земные радости, любовь, вино, реже — политическое свободомыслие. Среди самых авторитетных творцов легкой поэзии были очень серьезные люди, которых я упоминал по разным поводам в наших учебниках, — Михаил Васильевич Ломоносов, Иван Иванович Дмитриев, Николай Михайлович Карамзин, Гаврила Романович Державин, Василий Львович Пушкин. Хотя, конечно, легкой поэзией занимались и бесчисленные дилетанты. Чтобы у вас сложилось представление, о чем идет речь, приведу, например, характерное стихотворение И.И. Дмитриева «Наслаждение». (Мы вспоминали И.И. Дмитриева в связи с тем, что он, Министр народного просвещения, друг Пушкиных, «устроил» двенадцатилетнего Сашу в Царскосельский лицей».)
     
    Всяк в своих желаньях волен —
    Лавры! Вас я не ищу;
    Я и мирточкой доволен,
    Коль от милой получу.
     
    Будь мудрец светилом мира,
    Будь герой вселенной страх, —
    Рано ль, поздно ли, Тимира,
    Всяк истлеет, будет прах!
     
    Розы ль дышат над могилой
    Иль полынь на ней растет, —
    Все равно, о друг мой милый!
    В прахе чувствия уж нет.
     
    Прочь же, скука! Прочь, забота!
    Вспламеняй, любовь, ты нас!
    Дни текут без поворота;
    Дорог, дорог каждый час!
    Может быть, в сию минуту,
    Милый друг, всесильный рок
    Посылает парку люту
    Дней моих прервати ток.
     
    Ах! Почто же медлить боле
    И с тоскою ждать конца?
    Насладимся мы, доколе
    Бьются в нас еще сердца!
     
     
    А вот стихотворение дяди Александра Сергеевича — Василия Львовича Пушкина «Сердечно чувство»:
     
    Что ты тоскуешь,
    Нежное сердце?
    Где твоя вольность,
    Где твой покой?
    Бедное сердце
    Милой подвластно!
    Стонет, тоскует,
    Страстно любя...
    Что мне свобода?
    Лучше, приятней
    Вечной любовью
    К Хлое гореть.
    Кто б мог со мною
    В счастье равняться,
    Если б прекрасной
    Был я любезен ?
    Если бы Хлоя
    С милой улыбкой
    Нежно сказала
    «Сердцу ты мил!»
     
     
    А вот и сам — уже Александр Сергеевич Пушкин — стихотворение «Желание».
     
    Медлительно влекутся дни мои,
    И каждый час в унылом сердце
    множит
    Все горести несчастливой любви
    И все мечты безумия тревожит.
    Но я молчу; не слышен ропот мой;
    Я слезы лью, мне слезы утешенье;
    Моя душа, плененная тоской,
    В них горькое находит
    наслажденье.
    О жизни час! Лети, не жаль тебя,
    Исчезни в тьме,
    пустое привиденье;
    Мне дорого любви моей мученье —
    Пускай умру, но пусть умру любя!
     
    (1816)
    Конечно, это еще очень юный Пушкин, конечно, стихи эти навеяны стихами старших поэтов, но стоит обратить внимание на то, что здесь уже проявляется по-настоящему пушкинское, то, что было недоступно поэтам этого времени — выразившееся в оксюмороне противоречивое чувство. Разве не здесь, не со слов «горькое... наслажденье» путь к «мне грустно и легко, печаль моя светла».
     
    «Русская словесность» . – 2013 . - № 1 . – С. 32-42.
     
     




    © 2006 - 2015 День за днем. Наука. Культура. Образование