Педагогический альманах ==День за Днем==
 
написать письмо

    Главная

    Новости

    Методика

    За страницами учебников 

    Библиотека

    Медиаресурсы 

    Школьная библиотека

    Подготовка к ЕГЭ, ГИА

    Одаренные дети

    Проекты

    Мир русской усадьбы

    Экология  

    Методический портфолио учителя

    Встречи в учительской

    Творчество педагогов

    Статьи педагогов в журнале "Новый ИМиДЖ"

    Конкурсы профессионального мастерства педагогов

    Творческие страницы

    Рефераты школьников

    Конкурсы школьников

    Альманах детского творчества "Утро"

    Творчество школьников

    Фотогалерея 

    Школа фотомастерства

    Доска объявлений

    Полезные ссылки

    Гостевая книга
    Sort

    Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru

      День за днем : Статьи 

      Статьи  


     
    Н.В. Цветкова (Псков)
    кандидат филологических наук, доцент кафедры литературы псковского ГУ
     
    Слово современников Гоголя о «Мертвых душах»
     
    Что актуальнее: оценка критики или науки ?
     
    Ключевые слова: научная статья, критическая статья, П.А. Плетнев, СП. Шевырев, К.С. Аксаков, В.Г. Белинский.
     
     
    Сегодня, когда на уроке литературы в школе и на лекции в вузе давно расстались с социологическими подходами к анализу художественного текста, при анализе «Мертвых душ» по-прежнему обращаются к статьям В. Белинского, который по миропониманию и мировоззрению был чужд автору поэмы. При этом игнорируется мнение близких к Гоголю людей, профессионально занимавшихся филологической наукой.
    В современной науке критические споры вокруг поэмы «Мертвые души» исследованы достаточно полно (1).
     
    Однако целостного представления о восприятии этого в высшей степени оригинального по форме и содержанию произведения гуманитарной наукой, современной писателю, до настоящего времени нет. Малоизвестными или практически неизвестными до сих пор остались оценки ученых-филологов: профессора Петербургского университета П.А. Плетнева в «Современнике» (2), его коллеги профессора Московского университета СП. Шевырева в «Москвитянине» (3), молодого ученого и поэта К.С Аксакова, который издал о поэме отдельную брошюру. Впервые выступления ученых собраны вместе лишь в 2002 г. (4).
     
    Статьи ученых-филологов гоголевского времени не могут не вызвать пристального интереса, тем более что сам писатель был им всем близок. В родном доме К. Аксакова в Москве он, приезжая из-за границы, останавливался, неоднократно читал свою поэму, был дружен с главой семьи писателем СТ. Аксаковым (5). А с П.А. Плетневым и С.П. Шевыревым его связывали длительные дружеские отношения. Он сам просил их написать о поэме. Что же открылось в поэме филологам, современным Гоголю? Какие наблюдения оказались по-настоящему глубокими, а выводы — опережающими свое время? Как они соотносятся с достижениями профессионального критика этой же эпохи Белинского? Об актуальности чьих и каких выводов и наблюдений в настоящее время можно говорить на уроках и лекциях по русской литературе?
     
    Чтобы ответить на возникшие вопросы, уточним, что в статье профессионального критика и в статье профессионального ученого-филолога чаще всего ставятся разные цели. Критик-журналист, как правило, анализирует литературные новинки с точки зрения общественных интересов современности. И Белинский наиболее полно выразил эту тенденцию в своих статьях, опубликованных в журнале «Отечественные записки», большая часть которых рождалась в споре с К. Аксаковым. Белинский стремился осмыслить «Мертвые души» как факт современной литературы. Его критические оценки были самыми известными в 40-е гг., часто воспроизводимыми, а в советское время общепринятыми. Внимание к ним сохраняется и сейчас.
    В восприятии западника и гегельянца Белинского (6) поэма Гоголя отвечает главным как эстетическим критериям времени, решая вопрос об отношении искусства к действительности, так и историческим, высвечивая в содержании начала социальные и общественные: «<...> является творение чисто русское, национальное, выхваченное из тайника народной жизни, столько же истинное, сколько и патриотическое, беспощадно сдергивающее покров с действительности <...>; творение необъятно художественное по концепции и выполнению, по характерам действующих лиц и подробностям русского быта — и в то же время глубокое по мысли, социальное, общественное и историческое...» (7). Критик говорит о высокой художественности произведения, о его близости к русской жизни и быту, о его национальной, общественной и исторической значимости.
     
    В содержании поэмы Белинскому важнее всего то, что связано с социальным неблагополучием: оно определяется им как «выхваченное из тайника народной жизни, столько же истинное, сколько и патриотическое, беспощадно сдергивающее покров с действительности», как «социальное, общественное и историческое...» (V, 51). Критик разделяет отношение Гегеля к категории бытия, который считал: «Для мысли не может быть ничего более малозначащего по своему содержанию, чем бытие» (8). Определяя содержание поэмы Гоголя, Белинский использует не категорию «бытие», а категорию «субстанция» и в споре с К. Аксаковым отказывает поэме Гоголя в «общем содержании» (V, 149), потому что «субстанция народа может быть предметом поэмы только в своем разумном определении, когда она есть нечто положительное и действительное, а не гадательное и предположительное <...>» (V, 148).
     
    Профессор Шевырев, напротив, в содержании поэмы увидит «бытие» наряду с «бытом»,  «действительностью», «существенностью», а также «внутренние тайны», «внутренний быт», «внутреннее бытие». Для него реализм Гоголя соотносится не столько с действительностью (как у Белинского), хотя и с ней тоже, но с бытием, понимаемым как духовная жизнь отдельного человека и всей России.
     
    Для последователя Гегеля Белинского «тем-то и велико создание «Мертвые души», что в нем вскрыта и разанатомирована жизнь до мелочей, и мелочам этим придано общее значение» (V, 159). Он подчеркивает отсутствие общечеловеческого как в русской жизни, так и в поэме: ему важен «пафос поэмы, который состоит в противоречии общественных форм русской жизни с ее глубоким субстанциальным началом, доселе еще таинственным, доселе еще не открывшимся собственному сознанию <...>» (V, 158)). В первой рецензии о «Мертвых душах» критик особенно высоко оценивает «ту глубокую, всеобъемлющую и гуманную субъективность, которая в художнике обнаруживает человека с горячим сердцем <...> заставляет его проводить через свою душу живу явления внешнего мира <...>» [выделено автором. — Н.Ц.] (V, 51). По признаку субъективности критик поставит Гоголя выше Пушкина: «<...> Гоголь более поэт социальный, следовательно, более поэт в духе времени» (V, 62).
     
    Б.Ф. Егоров отмечает, что «социальность в это время для него синоним вообще общественно-политической заинтересованности, гуманного внимания к личности...» (9). Белинский воспринимает поэму Гоголя в свете «идей романтиков социализма — П. Леру, Ж.Санд» (10), с одной стороны, с другой — в свете идей Гегеля как произведение, в котором нет «общечеловеческого». В результате критик оценит лишь историческое значение «Мертвых душ», отказав Гоголю в звании мирового поэта и заключив его и его поэму в рамки эпохи 1840-х гг.
    В.В. Зеньковский справедливо отметил, что картина мира в сознании теоретика натуральной школы Белинского, в 40-х гг. человека атеистического сознания, складывается под влиянием «секуляризма» (11), поэтому его понимание действительности социально детерминировано и вопрос о человеке разрешается им в большой степени как социальный. Все это определяет в его статьях задачи изображения действительности — ее анализ и отрицание.
     
    В отличие от Белинского, Плетнев, Шевырев и К. Аксаков — люди религиозного сознания. Для них в эстетике «социально-исторический детерминизм дополнялся и заменялся детерминированностью человеческого бытия высшим и вечным нравственным законом» (12), что определило в их статьях иное, чем у Белинского, понимание назначения искусства в жизни человека, хотя определенно о цели искусства как о «водворении гармонии в нашем духе» (156) говорит лишь Шевырев. Но такое понимание обусловит общий подход к поэме и ее частные оценки Плетнева и К. Аксакова.
     
    Для них, одновременно ученых и журналистов, в отличие от Белинского, отзыв о современном произведении — научное исследование, в котором важны как эстетические критерии и общественные интересы современности, так и профессионализм в анализе художественного текста, учитывающий, по словам нашего современника, «диапазон корректных и адекватных прочтений» (13). И если читатель откроет для себя в таком исследовании оригинальный художественный мир, сможет, как говорил философ и филолог XX века, «углубиться до творческого ядра личности» (14), то цель ученого достигнута.
     
    Как и Белинский, ученые обратились к живым и широко обсуждаемым эстетическим проблемам времени: насколько верно изображение действительности в поэме, есть ли карикатуры на русскую жизнь и т.д. Все они воспринимают Гоголя как писателя, который, по словам Плетнева, «возвел характер искусства в поразительное явление самой жизни» (45): Аксаков полагает, что в «этой поэме обхватывается широко Русь» (63), а Шевырев видит в ней «нашу русскую жизнь своею грубою животною, материальною стороною» (154). Все они называют поэму «созданием», имея в виду принадлежность ее к классике, а писателя сравнивают с классиками мировой литературы: К.Аксаков — с Шекспиром и Гомером, П.А.Плетнев — с Шекспиром, СП. Шевырев добавляет к упомянутым В. Скотта, Ариосто и Данте. Таким образом, поэму Гоголя они воспринимают с точки зрения вечного, а самого автора считают писателем мирового масштаба, значение которого далеко выходит за рамки 1840-х гг.
     
    Ценность статьи Плетнева, отразившей первые впечатления от поэмы, — в осмыслении философского замысла и эстетического своеобразия произведения, которое композиционно является лишь «вступлением к великой идее о жизни человека, увлекаемого страстями жалкими» (43). Ученый восхищен «простотой плана» первого тома поэмы, оригинальностью «главного действующего лица» Чичикова, «лица, еще не высказавшегося, не героя, по старым понятиям, не идеала, по требованиям эстетики, а человека обыкновенного, с какою-то неизвестною нам целью» (44).
     
    Плетнев обращает внимание на особенности характерологии: считая «сочиненными» (53) типы Манилова и Плюшкина, он при этом поражается тем, что Плюшкин «довел вас до созерцания красоты высокой» (52), восхищается «описанием постепенного падения человека» (52) и тем, что «подле нашего Ноздрева итальянец Яго покажется очерком» (54).
     
    Отношение человека религиозного сознания к гоголевским героям наиболее явно выразит в своей статье К. Аксаков, отмечая высокое художественное мастерство писателя: «Общий характер лиц Гоголя тот, что ни одно из них не имеет ни тени односторонности, ни тени отвлеченности, и какой бы характер в нем ни высказывался, это всегда полное, живое лицо, а не отвлеченное качество <... > он не лишает лицо, отмеченное мелкостью, низостью, ни одного человеческого движения; все воображены в полноте жизни: на какой бы низкой степени ни стояло лицо у Гоголя, вы всегда признаете в нем человека, своего брата, созданного по образцу и подобию Божию» (65-66). Аксаков считает, что Гоголь «открыл и проложил путь сочувствию человеческому и к этим людям, и к этой жизни» (66) [курсив наш. — Н.Ц.].
     
    Гораздо критичнее героев поэмы воспринял СП. Шевырев: «приобретатель» Чичиков, «галерея этих странных лиц» (137), оживающая в «пустом» с «праздными мечтами» Манилове, в «крохоборке» Коробочке, в «звере-человеке» Собакевиче — олицетворении «всей жрущей Руси». Сравните с оценочными определениями героев Гоголя, данными Белинским: «дура Коробочка», «буйвол Собакевич»,  «сентиментальная размазня Манилов» (V, 59). Шевырев, как и Белинский, совсем не очарован персонажами поэмы. Но в отличие от Белинского, он обеспокоен не столько социальными проблемами, породившими их, сколько ненормальностью и нищетой духовной жизни России.
     
    Шевырев глубже своих современников исследует и осмысляет изображенные Гоголем типы русских людей, подробно анализирует прием писателя, ставший общим местом в работах современных гоголеведов: описание деревни помещика и дома, внутреннего интерьера, вещей и т.д. Среди современников писателя он был единственным, кто открыл и объяснил структуру вещного мира в поэме, его связь с миром человека, увидев главную роль в этом гоголевской «ясновидящей фантазии». Благодаря ей, созерцающей «всего внутреннего человека в различных его видах», изображающей «предметы внешней природы», которые «тесно сопрягаются с человеком <...> приводятся <...> для того, чтобы рисовать нам нас же самих, служить символом отдельного характера, лица или целого народа, чтобы выражать свою внутреннюю жизнь и действия человека» (171), художник «возводит каждого» из героев «на степень общего типа» (172). Шевырев считает, что во всякой вещи, в «бездушном предмете живет сам человек, отражается его личное свойство и характер» (172). Эти наблюдения близки выводу современного ученого о гоголевском «страстном стремлении» «увидеть через вещи нечто субстанциональное, высшее» (15).
     
    В глубоком постижении человека Шевырев считает Гоголя мировым писателем, который создает на эстетическом уровне «характеры цельные», являясь «достойным учеником» «Шекспира и В.Скотта». А в понимании ученика Шевырева по Московскому университету К.Аксакова Гоголь велик в «акте творчества», в «эпическом созерцании». Солидаризируясь с ним в выявлении «гомеровского в стиле Гоголя», современный филолог замечает о брошюре Аксакова: «<..„> нет ни малейших оснований относиться к этой вдумчивой работе свысока» (16).
    Пафос статьи Аксакова — в утверждении жанра «Мертвых душ» как эпической поэмы. Глубокое отличие ее от современных прозаических жанров заключено, по его мнению, во «всеобъемлющем эпическом созерцании» (59), которое сближает Гоголя с Гомером, предполагает отсутствие интриги и присутствие в поэме «интереса эпоса», «целой сферы жизни, целого мира» (60), допускает «спокойное появление одного лица за другим» (61). Объемлемые «эпическим созерцанием», по мысли Аксакова, «в поэме Гоголя явления идут одни за другими, спокойно сменяя друг друга» (61-62), и «предмет является у него <...> с тайной своей жизни» (62), и «всякая вещь» имеет «интерес жизни, как бы мелка она ни была» (62). Для славянофила Аксакова, в отличие от западника Белинского, уже в первом томе поэмы проявилась «сущность (субстанция) русского народа, открылось «тайное» содержание всей его (Гоголя. — Н.Ц.) поэмы» (63).
     
    Так молодой ученый К. Аксаков займет свое особое место в спорах вокруг поэмы. В типологическом сравнении поэм Гомера и Гоголя он настолько оригинален, что не найдет понимания и у самого автора «Мертвых душ», и у своих современников. Опередив свое время, он вступает в конфронтацию со своим бывшим единомышленником по гегельянскому кружку Станкевича Белинским, которому ближе хорошо там изученный историко-философский подход в понимании современной формы поэзии (17). Белинскому в это время важнее подчеркнуть связь Гоголя с романом В. Скотта и не «беспристрастие и объективность» современного писателя, но его «субъективность».
     
    В отличие от них, как заметил В.М. Маркович, «Шевырев по-своему понял особенность двойственной, лиро-эпической природы «Мертвых душ». Он отметил разнородность главных слагаемых гоголевской поэмы, и в отличие от Белинского или К. Аксакова разглядел между ними (т. е. в самом основании объединяющего их художественного строя) некое зияние. <... > Такое понимание внутренней связи двух образующих поэму творческих стихий <... > ближе к нашим современным представлениям, чем какое-либо другое объяснение из выдвинутых русской критикой в начале 1840-х годов» (18).
    По мысли Шевырева, «внутренняя связь» «двух творческих стихий» исходит из особенного психологического типа Гоголя, человека и художника, его «субъективной личности», разделенной на «два существа»: «человека», глубоко чувствующего несовершенство жизни, и поэта, «веселящего нас своею ясновидящею и причудливою фантазиею» (157). «Субъективная личность» художника проявляется «в юморе, который есть чудное слияние смеха и слез» (157), имеет национальный характер, «согласие с существенностью жизни» (181). Юмор Гоголя рассмотрен ученым на широком фоне европейской литературы: он глубоко отличается от «пустого пересмешничества» (157-158) Вольтера, от юмора Гофмана и Жан-Поля, которому свойственна «отвлеченность» от жизни (181). Гоголевский смех, согласно Шевыреву, исполняет главную функцию в воздействии искусства на человека («водворение гармонии в нашем духе») (156). В то же время смех и ирония художника связывают его с читателем, заставляют, как замечает ученый, «невольною думою осениться ваше светлое чело» (159), оказывая этическое, скорее, духовное, воздействие.
     
    В понимании К.Аксакова, юмор Гоголя является неотъемлемой частью акта творчества, «связует субъект и действительность, сохраняя и тот и другую, так что не мешает видеть пвэту все безделицы до малейшей и, сверх того, во всем ничтожном уметь свободно находить живую сторону»19 [курсив наш. — Н.Ц.]. Совсем по-иному характер юмора в «Мертвых душах» воспринимает Белинский, для которого в поэме «жизнь разлагается и отрицается» и ее пафос «есть юмор, созерцающий жизнь сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы» (V, 58). По мнению Б.Ф. Егорова, которое мы разделяем, критик в ответе Аксакову снова «вернулся к юмору, теперь уже тесно его связывая с тем же пафосом действительности и подчеркивая юмористическое отрицание Гоголем негативных сторон русской жизни» (20). Согласно эстетике Гегеля, в юморе писателя для него заключается «рефлектирующий элемент» (V, 156). Но высокий лирический пафос конца первого тома вызывает у западника Белинского критику Автора, который «слишком легко судит о национальности чуждых племен и не слишком скромно предается мечтам о превосходстве славянского племени над ними» (V, 55).
     
    Слово и слог Гоголя стали предметом исследования ученых. Отмечая «недосмотры» (56) (Плетнев) в языке поэмы или «необразцовый слог» (64) (Аксаков) Гоголя, они с восхищением обращаются к его слову, доказывая, что он «своим творческим гением» постиг «дух и законы языка» (65) (Аксаков), что в поэме «есть положительные совершенства языка, красоты, вечно сияющие у гениальных писателей» (56) (Плетнев). Истинность аксаковских наблюдений о функции гоголевских сравнений («сравнивая, Гоголь совершенно предается предмету, с которым сравнивает» и т.д. (65)) сразу рождает в памяти массу примеров из текста поэмы.
     
    Наш современник А.П. Чудаков, отмечая наблюдения Шевырева и К. Аксакова о развернутых сравнениях Гоголя, которые, по его мнению, исполняют «главную внутреннюю задачу — создание ощущения всеохватности» (21), приходит к выводу об особой структуре «гоголевского вещного мира», над которым господствует «идея всеохватности» (22).
     
    Действительно, Шевырев любуется гоголевским словом, его многозначностью и многомерностью, его щедростью: «слово Гоголя — слово широкое, полное, разъемистое, плодовитое. Речь его рассыпчата, как сдобное тесто, на которое не пожалели масла; она льется через край, как переполненный стакан, налитой рукою чивого хозяина, у которого вино и скатерть нипочем; оттого-то и период его бывает слишком грузно начинен, как пирог у затейливого гастронома...» (184). По мысли Шевырева, именно слово Гоголя позволяет «облечь» всю русскую жизнь, воссоздать ее во всей бытийственно-онтологической полноте.
    В таком понимании функции гоголевского слова при создании картины русского мира Шевырев предваряет представления Флоренского: «Словом и через слово познаем мы реальность, и слово есть сама реальность» (23).
     
    В своих наблюдениях и выводах о поэме Гоголя он предвосхищает современные теоретические представления о метахудожественности литературы. «<...> говоря о метахудожественности, — пишет Н.К. Гей, — мы говорим о чрезвычайно капитальных факторах смыслообразования в слове и в искусстве слова, а именно: 1. Обращение к бытийности и ее эмпирической данности <...> 2. И постижение смысла, смысловых интенций, смыслов такой данности во всех ее проявлениях и модификациях (сведение многого к некоему сущностному единству). 3. И за всем этим <...> осмысление цельности космоса и обращение в слове и обретение в нем целого (и мира, и осмысления его в этом качестве)» (24).
     
    Статьи о «Мертвых душах» ученых, современных Гоголю, позволяют говорить о начале серьезной и талантливой русской филологической науки, достижения которой оказываются современными по сей день. А их соотношение с хрестоматийными истинами критики Белинского заставляет всерьез задуматься о пересмотре многих стандартов, так ценимых в советское время, и, к сожалению, живущих сейчас.
     
    1Манн Ю.В. В поисках живой души. — М., 1987, Егоров Б.Ф. Литературно-критическая деятельность В.Г. Белинского. — М., 1982, Кошелев В.А. «Мертвые души» Гоголя в трактовке ранних славянофилов // Русская литература. — 1976. — № 3.— С. 83-100.
    2 См.: Плетнев П.А. Статьи. Стихотворения. Письма. — М., 1988.
    3См.: Шевырев СП. Об отечественной словесности. — М., 2004.
    4 Критика 40-х годов XIX века / Сост., вступит, ст., преамбулы и примеч. Л.И.Соболева. — М., 2002. По этому изданию цитируются статьи о «Мертвых душах» К.С.Аксакова, П.А. Плетнева и СП. Шевырева с указанием страницы в скобках.
    5 См.: Анненкова Е.И. Гоголь и Аксаковы.—Л., 1983.
    6 См.: Манн Ю. В поисках живой души. — С. 149-165; Егоров Б.Ф. Литературно-критическая деятельность В.Г. Белинского. — С. 92-100.
    7 Белинский В.Г. Собр. соч.: В 9 т. T.V. — М., 1979. — С. 51. Далее Белинский цитируется по этому изд. с указанием в скобках тома и стр.
    8 Цит. по.: Гайденко П.П. Бытие и разум // Вопросы философии. 1997. № 7. — С. 114.
    'Егоров Б.Ф. Литературно-критическая деятельность В.Г. Белинского. — М., 1982. — С. 97.
    10Тихонова Е.Ю. Белинский Виссарион Григорьевич // Белинский: pro et contra. — СПб., 2011.— С. 1032.
    11ЗеньковскийВ.В. История русской философии: В 2 т. — Т. 1. — Ч. 2. — Л., 1991. — С. 72.
    12Канунова Ф.З., Айзикова И.А. Нравственно-эстетические искания русского романтизма и религия (1820-1840 гг.). — Новосибирск, 2001. — С. 38.
    13 Хализев В.Е. Теория литературы. — М., 1999. — С. 290.
    14 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. — М., 1979. — С. 371.
    15 Чудаков А.П. Вещь в мире Гоголя / Гоголь: История и современность. — М., 1985. — С. 280.
    См. также: Топоров В.Н. Вещь в антропоцентрической перспективе // Aequinox. — М., 1993.
    16 Михайлов А.В. Гоголь в своей литературной эпохе // Гоголь: История и современность. — М., 1985. — С. 108.
    17 См. ук. ст. Кошелева В.А.
    18 Маркович В.М. Уроки Шевырева // Шевырев СП. Об отечественной словесности. — М., 2004. — С. 38-39.
    19 Аксаков К.С. Объяснение <по поводу рецензии В.Г. Белинского на «Несколько слов о поэме Гоголя...»> // Аксаков К.С, Аксаков И.С. Литературная критика. — М., 1981. — С. 155.
    20 Егоров Б.Ф. Ук. кн.— С. 99.
    21 Чудаков А.П. Вещь в мире Гоголя // Гоголь: История и современность. — М., 1985. — С. 276.
    22 Там же. —С. 278.
    23 Флоренский П.А. Собр. соч.: В 2 т. Т. 2. — М., 1990. — С. 293.
    24 Гей Н.К. Метахудожественность литературы // Теория литературы. — Т. 1. Литература. — М., 2005. — С. 120.
    "Русская словесность" . - 2013 . - № 1 . - С. 15-22.
     




    © 2006 - 2015 День за днем. Наука. Культура. Образование