Педагогический альманах ==День за Днем==
 
написать письмо

    Главная

    Новости

    Методика

    За страницами учебников 

    Библиотека 

    Медиаресурсы 

    Школьная библиотека

    Подготовка к ЕГЭ, ГИА

    Одаренные дети

    Проекты

    Мир русской усадьбы

    Экология

    Методический портфолио учителя

    Встречи в учительской

    Творчество педагогов

    Статьи педагогов в журнале "Новый ИМиДЖ"

    Конкурсы профессионального мастерства педагогов

    Творческие страницы

    Рефераты школьников

    Конкурсы школьников

    Альманах детского творчества "Утро"

    Творчество школьников

    Фотогалерея

    Школа фотомастерства

    Доска объявлений

    Полезные ссылки

    Гостевая книга
    Sort

    Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru

      День за днем : Статьи 

      Статьи  


     
    С.И. Заяц
    к.филологических наук, зав. кафедрой общеобразовательных дисциплин
    Приднестровского ГУ им. Т.Г. Шевченко (Тирасполь, Молдова) 
     

    Личность М. Волошина в контексте традиции русского символизма
     
    Ключевые слова: творчество, мифотворчество, миротворчество, символизм, философские искания, Серебряный век.
     
     
    Подлинно талантливый художник слова всегда стремится в эпоху переоценки ценностей, усобиц и войн постигать целокупность мироздания. Быть не частью, а всем. В жизни пред лицом Господним он не имеет права на фальшь. Он должен быть человеком, образом и подобием Божьим на земле. Именно таковым и был Максимилиан Волошин. Уже при жизни он стал легендарной личностью. Коктебельским дачникам он представлялся Синей Бородой, содержателем гарема в пристанище обормотов.
     
    Кто же он — Волошин? Мифотворец, создающий себя как единственное целое в традициях русского символизма, или нечто большее — миротворец? Этот вопрос задавали многие современники поэта. Общаясь ближе с М. Волошиным, М. Цветаева вспоминала: «Ни в чем и никогда Волошин не дал мне почувствовать преимуществ своего опыта.. .Он меня любил и за мои промахи» (1). Подчеркивая человеческие качества его души, Марина Цветаева пишет, что перед нами «поэт-живописец и ваятель, поэт-миросозерцатель», «не мистификация, а мифотворчество, и не псевдоним, а великий аноним народа, мифы творящего».
    Валерий Брюсов считает стихи Волошина интересными, так как в каждом есть что-нибудь останавливающее внимание: своеобразие выраженного в нем чувства, или смелость положенной в основание мысли, или оригинальность размера стиха...
     
    Волошин живет тогда, когда ему есть что сказать читателю. Как же отделить лик от маски, действительность от легенды, творчество от мифотворчества и миротворчества? Самый верный способ — постигнуть личность Волошина во всех ее многообразных аспектах, во всем многообразии ее связей с мировой и русской культурой. Поэт начинается с осознания себя как личности в мире, как части мироздания в целом. В этой связи мы вправе отметить, что каждый талантливый поэт, приходящий в мир, подобен Адаму. Бог сотворил Адама мыслящей личностью по своему образу и подобию. Однако сотворенный по любви и получивший свободу человек не воспользовался драгоценным даром, но стал растрачивать его, разделяя свою естественную простоту и теряя целокупность. Произошло крушение и, как результат, падение. Сумрачное состояние и поиск пути обратно в светлое прошлое, которое становилось будущим, ибо Адаму оказалось не по силам взять на себя ответственность за все мироздание и быть и богом, и человеком.
    Трагедия сознания этого внутреннего противоречия человечества и конкретно личности и есть трагедия М. Волошина и русского символизма.
     
    Творя миф о себе, каждый из русских символистов невольно осознавал, что, по мысли А.Ф. Лосева, «миф не есть метафизическое построение, но есть реально, вещественно и чувственно творимая действительность, являющаяся в то же время отрешенной от обычного хода явлений и, стало быть, содержащая в себе степень отрешенности» (2).
     
    Жажда быть Богом толкала одних к созданию своей модели мира, «творимой легенды» (Ф. Сологуб, А. Белый), а других — в бездну отчаяния и вызова, подобно ницшеанскому «Бог умер» (В.Маяковский, Д. Бурлюк и др.). Но каждый рожденный в этот свет все-таки жаждет стать обладателем первозданной Свободы. Поврежденный первородным грехом, человек на уровне подсознания ищет свою первобытную обитель. Путь к Богу, а именно там потерянная обитель, бывает разным.
     
    Не случайно все это происходит на рубеже веков. Рубеж веков — это та грань, тот водораздел в жизни человека, и особенно в жизни творческой индивидуальности, когда он воспринимает свое место в мироздании предельно обостренно, когда водоворот истории, по выражению Блока, «мировой водоворот», «засасывает в свою воронку почти всего человека; от личности почти вовсе не остается следа, сама она, если остается еще существовать, становится неузнаваемой, обезображенной, искалеченной. Был человек — и не стало человека, осталась дрянная, вялая плоть и тлеющая душонка»3. Человек перестает быть человеком, в нем открывается, по мысли Георгия Флоровского, «существо метафизическое» (4). Еще болезненней ощущение разлада веков, разрыва времен выразил А. Белый: «Все более и более нарастает чувство чрезвычайности» (5).
     
    Бесспорно, Максимилиан Волошин был сыном этой эпохи, эпохи поиска новых путей к совершенству, попыток создания новой модели мира, эпохи, которую по праву можно назвать, с одной стороны, эпохой человечества, отпавшего от Бога, а с другой, жадно желающего достучаться до небес, чтобы узреть Его.
    Философские искания доходили до такой степени абсурда, что искатели начинали, по законам парадокса, верить во что угодно. Эта вера или разноверие порождали новые формы выражения, которые отражались, безусловно, в искусстве.
     
    Рубеж веков отмечен бесчисленными поисками так называемых модернистских течений. Каждое течение — поиск пути, повторюсь, именно поиск, а не путь. Путь предполагает ясное понимание того, куда идешь. Модернисты же весьма смутно осознавали конечную цель своих поисков. Да, подсознание подсказывало, душа металась в поисках света и свободы, но дела не приближали, а отдаляли от так чаемого и искомого.
    В самом себе человек вдруг находит неожиданные глубины и, часто темные, бездны, и мир уже кажется иным, в нем самом открывается глубина, будто человек превращается в вечного странника во времени и пространстве, пытаясь найти точки соприкосновения всех времен, всех эпох, как некий философский камень. Такова логика, такова традиция русского символизма. Не случайно Вячеслав Иванов пишет: «Ежели искусство вообще есть одно из могущественнейших средств человеческого соединения, то о символическом искусстве можно сказать, что принцип его действенности — соединение по преимуществу, соединение в прямом и глубочайшем значении этого слова. Поистине, оно не только соединяет, но и сочетает. Сочетаются двое третьим и высшим. Символ это третье, уподобляется радуге, вспыхнувшей между словом — лугом и влагою — душой, отразившей луг... И в каждом произведении истинно символического искусства начинается лестница Иакова» [4: с. 192].
     
    Наверное, в таком литературно-историческом контексте стоит воспринимать первый сборник стихотворений М. Волошина «Годы странствий» (1910). Символично название сборника. Это странствие души поэта во времени и пространстве, среди миров мироздания: Ропот вечный, / Шепот сонный / В мир бездонный / Мысль унес (3: с. 75).
     
    И, действительно, мысль уносит Волошина по привычному для символистов полю поиска во времени и пространстве. Книга состоит из нескольких разделов. Первый раздел «Когда время останавливается» посвящен личности творческой, ищущей соприкосновения с жизнью мироздания, чтобы так осознать себя частицей целого, ибо только тогда рождается поэзия — истинная жизнь. А значит, стремление запечатлеть в мгновении вечность. Вот поэтому центральный образ цикла — образ остановленного времени, который восходит к библейскому эпизоду из книги Иисуса Навина. Время остановилось, сорваны все нити бытия. И, быть может, только поэту дано связать все нити бытия, осознать свою связь с вечным. Волошин страшится «быть заключенным в темнице мгновений», поэтому жаждет вечности: Когда ж уйду я в вечность снова? / И мне раскроется она, / Так ослепительно ясна, / Так беспощадна, так сурова / И звездным ужасом полна! («Когда время останавливается», «По ночам, когда в тумане...», 1903).
     
    Жажда вечности, стремление вечное увидеть во всем — одна из самых ярких особенностей русского символизма, ибо, по мысли одного из теоретиков русского символизма Вячеслава Иванова, «подобно солнечному лучу, символ прорезывает все планы бытия и все сферы сознания и знаменует в каждом плане иные сущности, исполняет в каждой сфере иное назначение. Поистине, как все нисходящее из божественного лона, и символ — по слову Симеона о Младенце Иисусе — «знак противоречивый», «предмет пререканий». В каждой точке пересечения символа, как луча нисходящего, со сферою сознания он является знамением, смысл которого образно и полно раскрывается в соответствующем мифе» («Две стихии в современном символизме») [4: с. 143].
     
    Соответствующий миф у каждого поэта или писателя-символиста был свой. Вот что по этому поводу писал Владимир Ходасевич: «Они не проводили грань между жизнью и творчеством, между бытием и небытием. Все сливалось у них в единое целое: жизнь, реальность, иллюзия, мечта...» [7: с. 545]. Но, по выражению Блаженного Августина, вместо «неподобия» продолжали узнавать если не бытие, как таковое, то формы его и его отсутствие. Вместо поиска света и величественного синтеза русские символисты, в том числе и Волошин, испытывали тоску по-настоящему, по тому мгновенному, или, как определил Валерий Брюсов, «по тому мигу», в котором раскрывается вся сущность мироздания и человека.
    Таким мигом явилась для Волошина любовь. В этом плане Волошин не случайно называет один из разделов своей первой книги «Святая горечь любви», посвященный первой жене, Маргарите Собашниковой. Любовь для поэта — страдание, которого ждешь всей цельностью неосознанного счастья, ибо одного без другого не существует. Только в любви человек способен запечатлеть весь мир и точно так же отречься от него.
    Я — глаз, лишенный век. Я брошено на землю, / Чтоб этот мир дробить и отражать... / И образы скользят. Я чувствую, я внемлю, / Но не могу в себе их задержать... («Зеркало», 1905).
     
    Обращает на себя внимание то, что Волошин в духе русского символизма жаждет свободы и самоутверждения на полях чувственного восприятия и познания. Но, как известно, чувства преходящи, и, как бы ни хотелось остановить «прекрасное мгновение», оно эфемерно.
     
    Писатели Золотого века это понимали и ценили мгновение, но ни в коем случае не обожествляли его. В символизме же была естественная попытка задержаться на излете мгновения и обожествить преходящее. Однако объективная реальность брала свое, и уже Прекрасная Дама превращается в Незнакомку, лицо которой убирает со своего походного марша поэт.
     
    Формы меняются, а до содержания все еще не могли добраться. И все же М. Волошин, по его собственному признанию, явился «голосом внутренних ключей», тем поэтом, в котором «распинается» Слово:
     
    В меня сойдет, во мне распнется Слово.
    («Быть черною землей. Раскрыв покорно грудь...», 1906)
     
    Слово в данном стихотворении употреблено в значении «логос»: по евангельскому учению — откровение существа Бога, Его предвечный образ. Поэзия же и есть Откровение, а значит, святость и горечь, возвышенность страданий и жажда жизни, наполненной чистотой восприятия мира; ответственность и жертва во имя любви; и все то же странничество во времени и пространстве. Это прекрасно понимали практически все поэты Серебряного века, но, на наш взгляд, острее всех М. Волошин, о чем свидетельствует его стихотворение «Грот нимф» (1907):
     
    В пещере влажных нимф, таинственной и мглистой,/ Где вечные ключи рокочут в тайниках,/ Где пчелы в темноте слагают сотов грани,/ Наяды вечно ткут на каменных станках/ Одежды жертвенной пурпуровые ткани.
     
    «Грот нимф» — своеобразный символ времени, пространства и мироздания в целом. Он был понятен каждому из современников Волошина.
     
    Одна из особенностей русского символизма заключалась в том, что каждый поэт-символист осознавал себя не растерянным перед ликом мироздания, а его центром. Вот поэтому следующий раздел первой книги Волошина «Киммерийские сумерки» как бы подтверждает эту мысль. Поэт слит со всем в этом мире: с каждым камушком, с каждой травинкой, он глаза и голос всего в этом мире: О, матъ-неволъница! На грудь твоей пустыни / Склоняюсь я в полночной тишине.../ И горький дым костра, и горький дух полыни, / И горечь волн — останутся во мне («Полынь», 1907).
     
    Все остается в душе поэта. В этих строках суть русского символизма, берущего начало из поэзии Ф. Тютчева и А. Фета. Размышляя о месте творчества М. Волошина в культуре Серебряного века, можно подвести следующие итоги:
     
    во-первых, он оставался и остается той творческой индивидуальностью, которая стремилась и создала миф о себе;
    во-вторых, Волошин не только мифотворец, он миротворец — создатель своей модели мира, которая основана на присущем русскому символизму поиске синтеза всех времен, всех пространств, всех культур;
    в-третьих, путь М. Волошина — это путь поэта-мистика в религиозном смысле понимания этого слова;
    в-четвертых, для него как для поэта — в этом он близок к русским символистам и к символизму как явлению мировой культуры в целом — важно понимание «Слова» как «Логоса» — Откровения, которое дано Богом;
    в-пятых, бесспорно, творчество Волошина не замыкается в рамках символизма, а гораздо шире, как творчество любого гениального поэта. Автор статьи предлагает начать большой разговор о творчестве замечательного, но малознакомого широкому читателю поэта Серебряного века Максимилиана Волошина.
     
     
    Литература
     
    Белый Андрей. На рубеже двух столетий [Текст] / Андрей Белый / Вступ. ст., подготовка текста и коммент. А.В. Лаврова. — М.: Худ. лит-ра, 1989. — 543 с.
    Блок А.А. Собрание сочинений: В 6 т. [Текст] / А.А. Блок / Вступ. ст. Б.И. Соловьёва; Коммент. С.А. Небольсина. — М.: Правда, 1971. — Т.З. — 556 с.
    Волошин М.А. Стихотворения. Статьи. Воспоминания современников [Текст] / М.А. Волошин / Вступ.ст. З.Д. Давыдова, В.П. Купченко. — М.: Правда, 1991. — 480 с.
    Иванов Вячеслав. «Родное и вселенское». — М.: Республика, 1994. — 428 с.
    Лосев А.Ф. Из ранних произведений: Диалектика мифа [Текст] / А.Ф. Лосев / Вступ.ст. А.А. Тахо-Годи и Л.А. Гоготиш-вили, отв. ред. А.А. Тахо-Годи, сост. и подготовка текста И.И. Маханькова, примеч. Л.А. Гоготишвили, М.М. Гамаюнова, И.И. Маханькова. — М.: Правда, 1990. — 656 с.
    Флоровский Г. Пути русского богословия [Текст] / Прот. Г. Флоровский. — Вильнюс, 1991. — 601 с.
    Ходасевич В.Ф. Колеблемый треножник: Избранное [Текст] / Владислав Ходасевич / Сост. и подгот. текста В.Г. Перель-мутера, коммент. Е.М. Беня, под общ. ред. НА. Богомолова. — М.: Сов. писатель, 1991. — 688 с.
    Цветаева М.И. Проза [Текст] / М.И.Цветаева / «Живое о живом». — Кишинёв: Лумина, 1986. — 544 с.
     
     "Русская словесность" . - 2013 . - № 6 . - С. 14-18.
     
     
     




    © 2006 - 2015 День за днем. Наука. Культура. Образование