Педагогический альманах ==День за Днем==
 
написать письмо

    Главная

    Новости

    Методика

    За страницами учебников 

    Библиотека

    Медиаресурсы 

    Школьная библиотека

    Подготовка к ЕГЭ, ГИА

    Одаренные дети

    Проекты

    Мир русской усадьбы

    Экология  

    Методический портфолио учителя

    Встречи в учительской

    Творчество педагогов

    Статьи педагогов в журнале "Новый ИМиДЖ"

    Конкурсы профессионального мастерства педагогов

    Творческие страницы

    Рефераты школьников

    Конкурсы школьников

    Альманах детского творчества "Утро"

    Творчество школьников

    Фотогалерея 

    Школа фотомастерства

    Доска объявлений

    Полезные ссылки

    Гостевая книга
    Sort

    Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru

      День за днем : Статьи 

      Статьи  


     
    ПЕРЕВАЛОВА Светлана Валентиновна
    доктор филологических наук, профессор кафедры литературы
    Волгоградского государственного социально-педагогического университета
     
     
    «ОКАЗЫВАЕТСЯ, ВОЙНА НЕ ЗАВЕРШАЕТСЯ ПОБЕДОЙ..»: «ЛЕЙТЕНАНТСКАЯ ПРОЗА» О «ЮНОСТИ КОМАНДИРОВ»
     
     
    Один упал
    Под снежною Москвой,
    Другой -
    На сталинградской мостовой,
    А третий пал
    К Берлину на пути...
    И каждый
    Не дожил до двадцати.
     
    А. Передреев
     
     
    В наши дни произведения «лейтенантской прозы», авторы которой «прошли войну солдатами и офицерами переднего края» [2. — С. 185], сосуществуют в едином пространстве русской литературы,независимо от того, были они официально признаны в советский период истории (Ю.Бондарев. «Юность командиров», «Горячий снег», «Берег» и др.; Г.Бакланов. «Пядь земли», «Навеки — девятнадцатилетние» и др.; Вяч. Кондратьев. «Сашка», «Знаменательная дата» и др.), запрещены (В.Тендряков. «День, вытеснивший жизнь») или только сегодня возвращаются из русского зарубежья (В.Некрасов. «Девятое Мая»), Все вместе они воссоздают портрет поколения, для которого война «была и остаётся "звёздным" часом обретения подлинных гражданских чувств» (Вяч.Кондратьев). От лица бывших фронтовиков Кондратьев, создатель «единого ржевского романа» (В.Астафьев) в «лейтенанской прозе», утверждает: «Несмотря на кровь, на муки, на нечеловеческие тяготы войны, мы — её участники — вспоминаем о ней светло. Видимо, потому, что в это время мы брали выше себя, и оно освещалось великой целью защиты своего Отечества» [17. - С. 8].
     
    Сколько бы лет ни прошло со дня Великой Победы, таким же особым светом «подсвечивается» память о военной молодости и в героях «лейтенантской прозы», ровесниках фронтовой юности авторов. В рассказе «Девятое Мая», созданном В.П.Некрасовым в эмиграции, главный герой Вадим Николаевич Карташов, кто, как и сам писатель, «весь Сталинград оттрубил», приходит к выводу: «Прошло столько лет, а годы эти кровавые, страшные, кругом смерть, — вспоминаются... как чистые, незапятнанные» [20. — С. 540]. Тридцать восьмой день Победы русский художник Карташов встречает в Гамбурге, с досадой обнаруживая, что в этом году Девятое Мая отметить ему не с кем, разве что с бывшим «фрицем», немецким лётчиком, после нескольких лет русского плена вернувшимся к себе домой.
     
    Образ послевоенного Гамбурга знаком читателям «лейтенантской прозы» по роману Ю.Бондарева «Берег» (1974): сюда по приглашению местного литературного клуба прилетает бывший лейтенант, позднее — советский писатель Вадим Никитин. Наблюдая жизнь восстановленного из руин города, герой Бондарева оказывается во власти воспоминаний о своей фронтовой юности, которая диктует особенные законы восприятия современности. Дело в том, что Гамбург подвергся массированному налёту Королевских ВВС и к утру 3 августа 1943 года представлял собой гигантское пожарище. «В психологическом отношении разрушение Гамбурга было для немцев таким же ударом, как и поражение под Сталинградом» [26]. Так что не удивляет «сплав времён» и в мировосприятии персонажей Ю.В.Бондарева: вот этот «сухощавый мужчина... седеющие волосы причёсаны на пробор, по возрасту бывший гауптман или майор» [4. — С. 32], а этот «добропорядочный дядя» мог быть из числа тех, кто «во всю глотку орал "хайль" и стрелял в тебя под Сталинградом». А где-то совсем рядом погиб молодой лейтенант Княжко, с кем встретились «на фронте в конце сорок третьего года» [Там же. - С. 112].
     
    Неоспоримо: Бондареву удалось создать «уникальный образ интеллигента», человека, система «внутренних и внешних ориентиров которого построена на нравственной основе» [10]. В «Береге» воплощением интеллигентности становится боевой офицер Княжко с его преданностью воинскому долгу, взыскательностью к себе и гуманизмом. «Он был очень молод, этот лейтенант Княжко... тонок в талии и так подогнан, подтянут, сжат аккуратной гимнастёркой, крест-накрест перетянутой портупеей» и так по-юношески «зеленоглаз, что каждый раз при его появлении во взводе рождалось ощущение чего-то хрупкого, сверкающего, как узкий лучик на зелёной воде» [4. — С. 112] — авторская характеристика делает образ этого героя воплощением всего самого лучшего, что в жизни и творчестве писателей-фронтовиков связано с понятием «наша военная молодость». Юный командир «из московской профессорской семьи, учился на филологическом факультете» [Там же], Княжко в обстановке ожесточённых сражений оказался способным проявить несгибаемую волю, тогда его «мальчишеское лицо... становилось неприступным, гневно-упрямым» [Там же]. Эти портретные изменения, отражающие значимые этапы в развитии характера героя, движение его чувств и переживаний, позволяют автору наглядно представить «диалектику души» молодого взводного, мужающего в боях за Родину. Неизменным остается одно: за войну Княжко не ожесточился, не превратился в оголтелого вояку, он никогда «не хотел крови» [Там же. — С. 223]. Память Никитина удерживает «металлический запах беды» [Там же. — С. 127], связанный с последним подвигом Княжко. Обнаружив «в лесу, за озером», вооружённых «верволь-фов человек двадцать», среди которых подростки «лет пятнадцати-шестнадцати во главе с ефрейтором из какой-то разбитой части» [Там же. — С. 149], лейтенант пытается предотвратить их самоубийственное сопротивление. То, что «делал сейчас Княжко, мог сделать только Княжко» [Там же. — С. 214], — и сегодня уверен Никитин. Той победной весной сорок пятого убеждённый в том, что «воевать надобно с достойным по силе противником», а не с «мальчишками с сосками, запуганными каким-то ефрейтором» [Там же. — С. 151], Княжко «идёт напрямую» пооткрытой «поляне... выкрикивая отчётливые немецкие фразы», из которых Никитин понял предложение прекратить сопротивление и «нихт шиссен».
     
    К.Ваншенкин, поэт фронтовой лирики, пополнил этот нехитрый словарь немецких слов и выражений, которым на фронте владел каждый, своими «Иностранными языками» (2012):
     
    Я английский не до корки,
    Но ведь изучал.
    Даже тройки и четвёрки
    Помню, получал.
    Видно, это всё от Бога.
    Был и я неплох.
    И немецкий знал немного:
    -Хальт! И - Хенде хох\ [7].
     
    Герой Ю.В.Бондарева не докричался до окружённых немцев: автоматная очередь «будто толкнула в грудь Княжко», оборвав жизнь этого «мушкетёра сказочного», как порой чуть иронично называли его однополчане. Автор «Берега» настаивает: «В моей прозе не нужно искать прототипов» [5. — С. 365]. Но всё-таки одного предположения сегодня трудно избежать. Не исключено, что образ Андрея Княжко «оттенён» судьбой и характером Виктора Платоновича Некрасова: «его человеческий голос многих тогда окликал» [24. — С. 17]. Художники фронтового поколения единодушны во мнении о том, что все они из некрасовских «Окопов» вылезли, «как классические предки из шинели» [18. — С. 12].
     
    «Дворянское происхождение и воспитание» В.П.Некрасова, детство, прошедшее в Лозанне и Париже по соседству с семьёй Луначарского, заложили привычку к внутренней свободе, от которой он так и не смог избавиться» [12], какие бы сложности ни приходилось преодолевать. «Окончив Киевский строительный институт, архитектор Некрасов неожиданно сделался актёром. Война застала его в Ростовском театре Красной армии, откуда он ушёл на фронт дивизионным инженером. Харьковское наступление, затем отступление, Сталинград» [23], воспоминания о котором — в основе его знаменитой повести «В окопах Сталинграда» (1946). Читателям старшего поколения она хорошо известна, а молодёжь впервые открывает для себя эту честную книгу о «солдатах и их командире» (В.Некрасов), воюющих на переднем крае: получив клеймо «диссидента», писатель в 1974 году был вынужден эмигрировать во Францию. Его книги оказались под запретом и возвращаются к нашим соотечественникам только с начала 1988 года (годом ранее самого автора не стало). Они и сегодня волнуют, вызывая в современниках чувство сопричастности к событиям тех грозных лет, заряжая симпатией к героям, которых характеризуют мужество, смелость и интеллигентность, в сознании Некрасова соотносимая с понятиями «тонкость» и «деликатность». По мнению художника, интеллигентность «не зависит от образования, от так называемого культурного уровня, положения в обществе, занимаемой должности. Нет, она — качество врождённое, от Бога. Вот у Валеги оно такое. Прекрасная, увы, далеко не так часто встречаемая черта» [21. — С. 554], — вспоминал он о своём ординарце, «живом, книжном, киношном» (В.П.Некрасов). Валега — личность подлинная, под своим именем выведенная и в повести, и в кинофильме «Солдаты» (1956), сценарий которого художник создавал на основе своих «Окопов». Несмотря на то что Валега «читает по складам, в делении путается, не знает, сколько семью восемь», он «за Родину будет драться до последнего патрона», потому Керженцев готов идти с ним не только «в разведку... хоть на край света» [19.-С. 61].
     
    Полюбившиеся многим персонажи Некрасова скромны и неречисты, но они изо дня в день, «честь имея», выполняют свой воинский долг, плечом к плечу подчинённые и командиры, среди которых особое место занимает «Фарбер, комроты пять». Вот кто прекрасно знает не только таблицу умножения: «до войны он был аспирантом математического факультета московского университета» [Там же. — С. 142]. Но в отличие от смекалистого, ловкого Валеги, кто «умеет стричь, брить, чинить сапоги, разводить костёр под проливным дождём» [Там же. — С. 24], Фарбер поначалу представляется читателям невоенным, «лишним» на переднем крае. Правда, он «всегда выбрит, и подворотничок у него всегда свежий», однако «шинель на два номера меньше, хлястик под лопатками, пилотка с растопыренным верхом», «поблёскивает толстыми стеклами очков» [Там же. — С. 142]. Как-то раз в беседе с Керженцевым «всегда рассеянно-безразличный» и немногословный Фарбер (кстати, «сквозь всю жизнь пронёс Некрасов фамилию этого детского дружка» [18. — С. 31]) обнаруживает неподдельные искренность и самокритичность. Оказывается, порой он «сам остро чувствует свою неполноценность» [19. — С. 224], но то, в чём она состоит, выявляет подлинную интеллигентность этого персонажа (не случайно в «Солдатах» эту роль исполнил И.Смоктуновский): «Я, в сущности, малоинтересная личность. Водки не люблю, песен петь не умею», в физиономию «никогда никому не давал, драк не любил» [Там же. — С. 224]. Оттого с утверждением: «Командир, в общем, неважный», — Керженцев категорически не согласен. «Напрасно вы так думаете» [Там же. — С. 225], — отвечает он, потому что знает: заниженная самооценка Фарбером своих командирских качеств объясняется предельной требовательностью к себе и пониманием того, что выстоять и победить важнее, чем «с голой грудью на пулемёт лезть» [Там же. — С. 226]. Внешняя его неуклюжесть обманчива, потому Керженцев «совершенно спокоен за Фарбера».
     
    Сама «простота керженцевского повествования — простота подлинной интеллигентности, которая не выпячивает себя» [14. — С. 123]. Голос военного инженера, ведущего рассказ от первого лица, постоянно сливается с «мы», подчеркивая общность пережитого на фронте, но нет-нет и проявляется в нём глубоко личностное, лирическое начало: «Я опять вспоминаю Киев, Царский сад, каштаны, липы, Люсю, красные, яркие цветы, дирижёра с чем-то белым в петлице...» [19. — С. 226]. Важно отметить: начиная с «Окопов», Некрасов «упорно доказывал надёжность опор интеллигентного дома. Это было не принято во фронтовой литературе, в публицистике военных лет, где интеллигенту зачастую отводилось место рефлектирующего индивидуалиста, хорошо, если не труса» [14. —С. 121]. Керженцев — храбрец из отряда «трудяги войны», а ещё он, несмотря на фронтовые тяготы, романтик, как и его создатель. Некрасов всегда был «идеалистом. Друзья называли его д'Артаньяном, мушкетёром, преданным дружбе, способным на смелый поступок» [12]. Таким он предстал в образе своего автобиографического героя в «Окопах», таким остался в изгнании, доверив автору-повествователю в «Маленькой печальной повести» (1984) признание: «Выяснилось, что самое важное в жизни — это друзья. Особенно, когда их лишаешься. <...> Те, тех лет, сложных, тяжёлых и возвышенных. <...> И о каждом из них, ушедшем и оставшемся, вспоминаешь с такой теплотой, с такой любовью. И так мне их не хватает» [ 22. - С. 631].
     
    Отношение художника к понятию «фронтовая дружба», безусловно, «рифмуется» с послевоенными переживаниями многих героев «лейтенантской» прозы. Никитину, герою Ю.Бондарева, лейтенант Княжко «до сих пор нужен. И такого, как Княжко, нет» [4. — С. 349], — итожит он, спустя двадцать шесть лет после Победы в «глухую пору дождливой ноябрьской ночи в неприютном и огромном Гамбурге». Автор «Берега», получивший своё боевое крещение в дни Сталинградской битвы, называет это «ностальгией поколения», которое «выбили. Почти всех» [Там же. — С. 349]. Это и ностальгия читателей по высшим нравственным ценностям, отвоёванным в годы Великой Отечественной войны теми, кто понимал совесть как «руководство к действию» (Ю.Бондарев).
     
    Имена героев (Вадим Никитин в романе Бондарева «Берег», Вадим Катрашов в рассказе Некрасова «Девятое Мая»), их возраст (каждый — «лейтенант в неполных двадцать лет») и «сталинградское» прошлое обоих позволяют предположить, что Виктор Некрасов не случайно отправляет своего Кар-ташова именно в Гамбург, в чём-то повторяя «писательский» маршрут Никитина. При этом весенний Гамбург так же неуютен для Карташова, как и осенний — для главного героя «Берега» Бондарева:
    «Краны, краны, краны... Пароходы. Очень много. Один вплотную к другому. <...> Парк был пуст... Ну лебеди, ну утки. Лебеди такие красивые, изящные в воде. На берегу оказались вдруг грузными, неэстетичными, лениво топающими вразвалку и агрессивными, всё время ссорились между собой...» [20. — С. 540]. В герое Некрасова этот портовый город тоже воскрешает события фронтовой молодости. Здесь тот самый, когда-то вернувшийся из плена немецкий лётчик Хельмут показывает Карташову фотографии: «Это мой "фок-ке-вульф-189". Вы называли его рекогнос-ци... ровальщик. <...> А это ваш Мамаев курган. <...> Снимал в октябре. Ты уже был там?» [Там же. — С. 534]. «А как же. С пятого октября», — отвечает Карташов, перебирая старые снимки. Он узнает «баки на верхушке кургана», «железную дорогу», «завод "Метиз"»... Внезапно: «А это я, — сказал Карташов, — Видишь белую точку? Это я, у меня был белый тулуп» [Там же. — С. 535]. Время по-новому расставляет акценты: в этом произведении отодвигается в прошлое противостояние двух социально-политических систем, характеризующее особенности художественного мира в «Береге» Бондарева. Оба собеседника многое пережили, на многое пробуют посмотреть другими глазами: «Ты не думай, что я... Да я и не думаю... У вас приказ, у нас бефель... Выполняй!» И всё-таки главный тост — его, Карташова: «За Победу!» [Там же. - С. 550].
     
    Это ключевое слово для всех произведений «лейтенантской» прозы, созданных на Родине и за её пределами. В «Девятом Мая» этому тоже есть прямое подтверждение. Карташов, сидя в «гамбургском портовом кабачке», с тоской понимает: отметить День Победы, как полагается, ему всё-таки не с кем, ведь «нужен свой, оттуда» [Там же. — С. 539]. В его памяти возникает недавно прочитанный «в каком-то советском журнале» рассказ под названием "Знаменательная дата". Автор не назван, но заглавие и сюжет ("про парня, работягу, который вдруг вспомнил, что сегодня какая-то круглая годовщина с того дня, когда он впервые вступил в бой. И решает как-то отметить его...", только "к концу дня обнаружив" случайных друзей, тоже бывших фронтовиков, "в пивном баре на Столешниковом"» [Там же]), — позволяют безошибочно определить: речь идёт о рассказе Вячеслава Кондратьева «Знаменательная дата».
     
    В своё время М.М.Бахтин сделал наблюдение, и сегодня подтверждающее свою плодотворность: «Каждое высказывание прежде всего нужно рассматривать как ответ на предшествующие высказывания данной сферы речевого общения: оно их опровергает, подтверждает, дополняет, опирается на них, предполагает их известными, как-то считается с ними» [3. — С. 286]. Очевидно, Некрасов действительно «считается» с упомянутым рассказом Кондратьева, напечатанном в 1981 году в шестом номере журнала «Знамя»: сюжетная ситуация в «Девятом Мая» типологически близка происходящему с героями этой публикации. Да и в реальной жизни авторы обоих произведений были дружны, несмотря на массу препятствий, идеологических, политических, географических и т.п. Благодаря Кондратьеву, Виктор Платонович Некрасов уходил из жизни, «зная, что Родина его помнит. Оказывается, за двое суток до смерти ему прочитали заключительные строки из выступления Вячеслава Кондратьева в «Московских новостях», где он заявил на весь мир, что «Окопы» остаются нашей лучшей книгой о войне. И Некрасов — он был ещё в сознании — попросил дважды перечитать эти строки» [18. — С. 29]. Виктор Некрасов на протяжении ряда лет «оставался для Кондратьева ориентиром не только писательским, но и человеческим» [15. — С. 11].
     
    Общим для двух прозаиков, как и для всего поколения художников-«лейтенантов», было и стремление до мельчайших подробностей восстановить «будни войны», увиденные из окопа, где младшие командиры наравне с подчинёнными преодолевали жесточайшие испытания. Вот и в рассказе «Знаменательная дата» главному герою Дмитрию Ивановичу спустя тридцать пять лет помнится «первый бой — как вчера! До мелочей помнится. До каждой рытвинки на том поле перед Прохоровкой» [16. — С. 98], где он тащил на себе «раненного семью пулями сержанта, уже не надеясь, что живого», а «пули кругом — фюить, фюить...» [Там же. — С. 102]. Не только «товарищей по оружию», «рытвинки» израненной земли и звуки боя помнятся фронтовикам: «Иной раз даже запахи войны чуешь» [Там же. — С. 112], — признаётся Дмитрий Иванович. Но вспоминается и высокое чувство своей востребованности, своей незаменимости, о котором он говорит с особенным волнением: «Нет меня на левом фланге с ручником — что будет? Ато, что прорвётся фриц в этом месте. Там я — задержу гада! На войне я был до необходимости необходим» [Там же. — С. 114]. Позднее с этим чувством многим пришлось расстаться: государственная машина смотрела на победителей как на «винтики», необходимые для её бесперебойной работы, благородная задача «сбережения народа» (А.И.Солженицын) не была в ней запрограммирована. Потому и для героев Кондратьева «война не завершается Победой» (Б.Слуцкий), они «до сих пор войной живут, словно и нет мирной жизни», в надежде хоть иногда «с ребятами-фронтовиками отвести душу» [Там же. — С. 118].
     
    Нередко персонажи «лейтенантской» прозы одномоментно существуют в двух временных мирах, что позволяет на небольшой площади рассказа или повести развернуть масштабную картину фронтовых «дней и ночей», в их сознании постоянно соотносимых с мирным временем. Так, повесть Д.Гранина «Наш комбат» (1968) о бывших однополчанах, пытающихся спустя десятилетия после отгремевших боёв разгадать причины своих военных неудач, утверждает: не всё «съедает ржавчина времени». В памяти ветеранов живы даже детали фронтовой обстановки: «они всё помнили, значит, это было» [9. — С. 134]. Вывод, меняющий местами причину и следствие, применительно к произведениям «лейтенантской» прозы не кажется парадоксальным. Достоверность происходящих событий здесь такова, что читатели невольно оказываются соучастниками сюжетного действия, на себе ощущая, что война выиграна «терпением нечеловеческим» (Вяч.Кондратьев). При этом каждый из героев «лейтенантской прозы», восстанавливая в памяти давно минувшее, пристально анализирует свои поступки, но в то же время, прислушиваясь к рассказам своих собеседников, пробует встать на точку зрения другого, что выявляет и особенности его самооценки. Так, Дмитрий Иванович в рассказе Кондратьева внезапно для себя испытывает сострадание к участи Петра Севастьяныча, подполковника в отставке, начинавшего Великую Отечественную старшим лейтенантом. Важной представляется самоаттестация Вячеслава Кондратьева: «Я же был ванькой-взводным» [13. — С. 22]. Младший командир — «ванька-взводный» — это «отнюдь не пренебрежительное, а ласково-горделивое фронтовое прозвище»: они, молодые взводные, «сполна получали всё, что выпадало на долю их солдат: те же марши, те же окопы, та же еда, тот же холод и недосып. Но они ещё первыми поднимались в атаку, подменяли убитых пулемётчиков, организовывали круговую оборону. А самое главное — несли груз ответственности: за исход боя, за жизни вверенных им солдат, многие из которых по возрасту годились им в отцы» [6. — С. 393].
     
    Свой вклад в создание образа молодого командира вносит рассказом «Знаменательная дата» и Вячеслав Кондратьев. Прошедший войну рядовым, Дмитрий Иванович сочувственно воспринимает утверждение Севастьяныча, долгие годы мучающегося от того, как «подо Ржевом в сорок втором мы три деревеньки брали, брали, так и не осилили»: «Воевать трудней всего было посерёдке, между солдатами и генералами. Генерал приказ отдал — и всё! <...> А мне... к живым людям идти, в глаза им смотреть и... своими руками на смерть посылать. И получалось, что кругом ты один виноват» [16. — С. 107]. Установлено: «форма глаголов несовершенного вида противопоставлена форме совершенного вида прежде всего в плане позиции наблюдателя по отношению к данному... действию говорения. Она создаёт эффект продолженного времени — мы как будто помещаемся внутри данного действия, становясь по отношению к нему синхронными свидетелями» [25. — С. 46]. Мастерство Кондратьева-реалиста позволяет сделать убедительным внутренний монолог Дмитрия Ивановича, впервые задумавшегося над тем, как нелегко даётся командиру право распоряжаться чужими жизнями: «Тогда, в войну, заботы начальства Диму мало трогали, своих хватало. И если по правде, то нередко своих командиров они матерком припечатывали» [16. — С. 107]. Теперь перед ним открывается незнакомая прежде страница войны.
     
    Разговор, как и хотелось Дмитрию Ивановичу в начале невесёлого апрельского дня, получается «задушевный», «разговор фронтовой, чтоб до слезы пробирал» [Там же. — С. 100]. Есть от чего слезе пробиться: у каждого из собеседников (за столиком их собралось четверо) — своя война, «у каждого своя боль, своя рана живая, временем не залеченная» [Там же. — С. 115] и свои «знаменательные даты». Однако есть дата, объединяющая всех персонажей: «День Победы не забыть никогда» [Там же. — С. 107]. Этот праздник волнует их тем, что «только удивляться можно, как это они пережили, выдержали, совершили... Ведь что ни говори, а они же спасли Россию...» [Там же. — С. 118].
     
    Возможно, своим рассказом «Девятое Мая» Некрасов поддерживает творческий диалог с Кондратьевым: дома и вне Родины для фронтовика День Победы — главный день в жизни. Конечно, годы «берут своё», приглушая горечь обид. Хельмут уже не враг, его «фокке-вульф» больше никому не угрожает, но в память Карташова навсегда врезались мучительные месяцы сталинградских боёв. Возможно, герой «Девятого Мая» — это постаревший лейтенант Керженцев, который уже «встречался» с Хельмутом. «В окопах Сталинграда» есть эпизод: «Ровно в семь бесконечно высоко... появляется "рама". Поблёскивая на виражах в утренних косых лучах стёклами кабины, долго, старательно кружит над нами... Это вступление» [19. — С. 124]. Аза самолётом-разведчиком, определившим цель, — бомбардировщики, что свой смертоносный груз «роняют лениво, вразнобой», но «земля будет дрожать, как студень», и «солнца не будет видно из-за дыма и пыли», а ночью здесь «будут хоронить убитых, ремонтировать пулемёты и пушки, копать... новые землянки взамен исчезнувших, стёртых с лица земли» [Там же]. Воевавшему на Сталинградском фронте герою романа М.Алексеева «Мой Сталинград» (1997) это тоже хорошо знакомо: «солдатские сердца всякий раз замирали, когда появлялась "рама" — двухфюзеляжный "фокке-вульф-189". <...> Вслед за рамою жди "музыкантов", то есть пикирующих бомбардировщиков "юнкерс-87" — это уж как Бог свят! А там начнётся такое... В общем, кто хоть раз попадал в такую карусель, тот по гроб жизни не забудет о ней» [1.-С.11].
     
    Наверное, не забываются Карташову-Керженцеву и наши самолёты, порой возвращавшиеся после воздушного боя «продырявленными, бесхвостыми, чуть не задевая землю колёсами» [19. — С. 125]. Но каждое утро, «неистово гудя», штурмовики-«илюши» вновь шли на задание, прикрывая с воздуха родную землю. Среди лётчиков вполне мог оказаться и А.А.Зиновьев, учёный и писатель, закончивший войну капитаном в Берлине 1945-го. За ним не один боевой вылет именно на «илюше», как ласково называли на фронте Ил-2. В 1978 году Зиновьев был разлучён с Родиной и вернулся назад только через два десятка лет, оставив свои воспоминания о фронте: «Немцы называли наши штурмовики "Чёрная смерть". И лётчиков-штурмовиков в плен не брали. Их обычно сжигали вместе с подбитыми машинами. И всё-таки часы участия в боях были, пожалуй, самыми счастливыми моментами моей жизни. <...> Что из прожитой жизни я хотел бы повторить? Я отвечал и отвечу так: совершить хотя бы один боевой вылет на штурмовку объектов врага, пусть даже последний» [11]. Так отвечают и герои «лейтенантской прозы». Оглядываясь назад, они вспоминают не только страдания и потери своей молодости, но и взлёты человеческого духа. Карташов в рассказе Некрасова «Девятое Мая» делится наблюдением: всё больше хорошее «вспоминается теперь. А бомбежки и "юнкерсы"? Ну были, ну чего вспоминать. И отступление из-под Харькова до самой Волги было. Всё это тоже куда-то отдалилось» [20. — С. 542]. А вот Девятое Мая не забыть: «Сколько ж было ему в сорок пятом? Двадцать пять? Двадцать шесть?» [Там же. — С. 538]. В прошлом двадцатилетний политрук минометной роты из романа Алексеева «Мой Сталинград», тоже подводит итоги прожитого, где самое главное — война и Победа: «Пятьдесят четыре года прошло с того дня, когда ранение под Сталинградом чуть было не унесло меня туда, откуда ещё никому не удавалось вернуться» [1. — С. 172], но главное: память «сквозь грохот разорвавшихся бомб и снарядов» ведёт к «спасительному свету, к выходу, где написано —" 1945"» [Там же. — С. 245]. В один из юбилеев Победы задумываясь над вопросом, «пошёл бы я в ополчение, будь молодым?», герой романа Д.Гранина «Мой лейтенант» (2011), у которого всё не получается вернуться «с войны, из танка», размышляет: «Победитель... И что толку?» [8. — С. 285]. «Ведь я потерял четыре года, а что взамен? Взамен получил оправдание своей жизни» [Там же. — С. 294]. А мы получили само право жить на своей земле, каждый год в майские дни склоняя головы перед величием подвига спасителей Отечества, никому не позволяющего «подкорректировать» роль Советского Союза в Великой Отечественной войне. «Девятое Мая» В.Некрасова завершается словами Карташова: «За Победу!» Да, Девятое Мая не просто календарный листок — это День Победы, которая по-прежнему «одна на всех»!
     
     
    ЛИТЕРАТУРА
     
    1. АЛЕКСЕЕВ М. Мой Сталинград: Роман. — М: Дружба народов, 2000. — С. 256.
    2. БАКЛАНОВ Г., ЛАЗАРЕВ Л. «Теперь, когда прошло столько лет...» // Вопросы литературы. - 1983. - № 1. - С. 177-201.
    3. БАХТИН М.М. Эстетика словесного творчества. — Изд. 2-е. — М: Искусство, 1986.-С. 445.
    4. БОНДАРЕВ Ю.В. Берег: Роман. -фМ.: Худ. лит., 1980. - С. 384.
    5. БОНДАРЕВ Ю. Сладкая каторга//Литература великого подвига: Великая Отечественная война в литературе. — Вып. 3-й. — М: Худ. лит., 1980. - С. 364-371.
    6. БОЧАРОВ А. Бесконечность поиска. — М.: Сов. пис, 1982. - С. 424.
    7. ВАНШЕНКИН К. Иностранные языки // Литературная газета. — 2012. — 5—11 дек..
    8. ГРАНИН Д.А. Мой лейтенант. - М.: ЗАО «ОЛМА Медиа Групп», 2013. - С. 320.
    9. ГРАНИН Д. Наш комбат // Гранин Д. Ещё заметен след: Повести и рассказы. — Л.: Сов. пис, 1985. - С. 118-172.
    10. ЗАМШЕВ М. Благородный рыцарь // Литературная газета. — 2014. — 12—18 марта.
    11. ЗИНОВЬЕВ А. Война //Литературная газета. — 2005. — 6—12 мая.
    12. ЗАЛИНА Н. Непростой человек в непростых обстоятельствах // Литературная газета. — 2011. — 15—21 июня.
    13. Из переписки Вячеслава Кондратьева с читателями // Литературное обозрение. — 1995. - № 2. - С. 17-22.
    14. КАРДИН В. Виктор Некрасов и Юрий Керженцев: о повести «В окопах Сталинграда» и её авторе // Вопросы литературы. - 1989. - № 4. - С. 113-137.
    15. КОГАН А. Сашка, Володька, Вячеслав: судьбы героев и судьба автора // Литературное обозрение. — 1995. — № 2. —
    С. 11-16.
    16. КОНДРАТЬЕВ Вяч. Знаменательная дата// Знамя. - 1981. - № 6. - С. 97-118.
    17. КОНДРАТЬЕВ Вяч. Оплачено кровью // Родина. - 1991. - № 6-7.
    18. КОНЕЦКИЙ. В. Последняя встреча // Огонёк. - 1989. - № 35. - 27 авг. -Зсент.-С. 11-14,28-31.
    19. НЕКРАСОВ В.П. В окопах Сталинграда // Некрасов В.П. В окопах Сталинграда (Русская классика). — М.: Эксмо, 2013. — С. 5-324.
    20. НЕКРАСОВ В.П. Девятое Мая // Некрасов В.П. В окопах Сталинграда (Русская классика). — М.: Эксмо, 2013. —
    С. 532-549.
    21. НЕКРАСОВ В.П. Живой, книжный, киношный // Некрасов В.П. В окопах Сталинграда (Русская классика). — М.: Эксмо, 2013. - С. 550-555.
    22. НЕКРАСОВ В. Маленькая печальная повесть // Некрасов В.П. В окопах Сталинграда (Русская классика). — М.: Эксмо, 2013. - С. 556-632.
    23. ПОТРЕСОВ В. Виктор Некрасов: письма с фронта //Литературная газета. — 2003.-5-11 февр.
    24. РЖЕВСКАЯ Е., СЕРГЕЕВ И. «Человек личного поступка» // Литературное обозрение. - 1995. - № 3. - С. 12-18.
    25. УСПЕНСКИЙ Б.А. Семиотика искусства. — М.: Языки русской культуры, 1995. - С. 360.
    26. http://rushist.com/index.php/toland-adolf-gitler/1169-padenie-mussolini-i-bom-bardirovka-gamburga»
     
     




    © 2006 - 2015 День за днем. Наука. Культура. Образование