Педагогический альманах ==День за Днем==
 
написать письмо

    Главная

    Новости

    Методика 

    За страницами учебников 

    Библиотека

    Медиаресурсы 

    Школьная библиотека

    Подготовка к ЕГЭ, ГИА

    Одаренные дети

    Проекты

    Мир русской усадьбы

    Экология

    Методический портфолио учителя

    Встречи в учительской

    Творчество педагогов

    Статьи педагогов в журнале "Новый ИМиДЖ"

    Конкурсы профессионального мастерства педагогов

    Творческие страницы

    Рефераты школьников

    Конкурсы школьников

    Альманах детского творчества "Утро"

    Творчество школьников

    Фотогалерея

    Школа фотомастерства

    Доска объявлений

    Полезные ссылки

    Гостевая книга
    Sort

    Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru

      День за днем : Статьи 

      Статьи  


     

    Л.И. Скокова (Мценск)
    доктор филологических наук, профессор кафедры теории литературы филологического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова

     

    Пушкин об иноязычной и простонародной лексике в романе «Евгений Онегин»

    Ключевые слова: иностранные слова, национальная русская лексика, общенациональный язык, язык художественной литературы, литературный язык, просторечие, народная речь.

    Первая половина XIX века была ознаменована для России процессом завершения формирования русской нации. Наметившись еще в XVIII веке, процесс этот в силу исторических и экономических условий развития России особенно бурно протекал в первой трети XIX века; именно в это время выкристаллизовывалось русское национальное сознание. Язык является одним из существенных, устойчивых признаков нации, вот почему вопрос о развитии национального языка для современников Пушкина был и вопросом о развитии нации. Соединение всего «истинно русского» с европейским образованием — тема, которая постоянно волнует Пушкина. Она наложила свой отпечаток и на суждения поэта о языке. Поэтому его художественная речевая практика нередко на первый взгляд противоречит его же полемически острым высказываниям о русском языке. Остановимся на одном из таких «противоречий» в романе «Евгений Онегин» — на отношении Пушкина к иноязычной лексике.

    Прежде всего обращает на себя внимание графическое выделение иностранных слов. Они либо обозначаются поэтом буквами латинского алфавита с соблюдением орфографии соответствующего языка, либо даются в русской транскрипции, но при этом слово выделяется курсивом. Характерно, что большинство выделенных таким образом иностранных слов приходится на первую главу, которая создавалась в 1823 г. Глава была закончена 22 октября. А в начале декабря этого же года Пушкин писал П. Вяземскому: «...я желал бы оставить русскому языку некоторую библейскую похабность. Я не люблю видеть в первобытном нашем языке следы европейского жеманства и французской утонченности. Грубость и простота более ему пристали» (1). Между тем совершенно очевидна полемическая заостренность внимания на графически выделенных иностранных словах. Связывая эти слова с общественным и житейским бытом русского общества, Пушкин подчеркивает закономерность появления иностранных слов в русском языке. В самом деле, если есть в русской жизни иностранные гувернеры, то как обозначить их исконно русскими, «грубыми» словами:

         Сперва Madame за ним ходила,

         Потом Monsier ее сменил...

    Или

         Я мог бы пред ученым светом

         Здесь описать его наряд;  .

         Конечно, это было б смело,

         Описывать мое же дело:

         Но панталоны, фрак, жилет,

         Всех этих слов на русском нет...

    Покрой одежды заимствован из-за границы, вместе с ним заимствованы и названия одежды. Утверждая таким образом невозможность изолировать Россию от общеевропейских, бытовых в данном случае, связей, Пушкин тем самым утверждает и право на жизнь в русском языке иностранных слов. И делает это вполне сознательно.

    Иногда Пушкин графически выделяет иностранные слова, которые уже обрели терминологическую значимость. Онегин получил от Ленского «записку»:

         То  был приятный, благородный,

         Короткий вызов, иль картель...

    Поясняя русское выражение иностранным словом, поэт тем самым подчеркивает международное значение терминов (даже если, как в данном случае, это терминология дуэлянтов) и полемически ставит вопрос о бесполезности русификации терминов: картель «понятнее», короче и точнее, чем короткий вызов.

    Нужно отметить еще одну особенность выделения иностранных слов Пушкиным: примечания самого поэта к роману. В литературе о Пушкине уже замечено, что его авторские примечания никогда не бывают примечаниями в прямом смысле этого слова, нередко с их помощью поэт «помогает» читателю сформулировать какую-то мысль, останавливает внимание читателя на каком-то факте, слове. Так случилось и с примечаниями лингвистического характера к «Евгению Онегину».

    Интересно примечание 7. Само по себе оно ни о чем, собственно, не говорит и относится как будто к целой строфе, а не к одному слову. Но посмотрим на это примечание в контексте двух рядом стоящих строф (2). В строфе XXXVIII (первая глава) Пушкин пишет:

         Недуг, которого причину

         Давно бы отыскать пора,

         Подобный английскому сплину,

         Короче: русская хандра...

    Насмешливая улыбка Пушкина — верный помощник читателя: ведь хандра — вовсе не русское слово. Но и это не все. Следующую строфу Пушкин как бы невзначай завершает стихом:

    .. .Что вид их уж рождает сплин (7).

    Как будто и не было только что никакого «перевода». Больше того, чтобы читатель «не ошибся», поэт акцентирует его внимание на этом слове еще и тем, что отправляет его, читателя, именно от этого слова к примечанию, которое по существу ничего не значит. Просто Пушкин считает необходимым подчеркнуть, закрепить в языке новое слово. Слово dandy Пушкин переводит в примечании как франт. Но франт — тоже нерусское слово. Так и видится насмешливость Пушкина: попробуйте обойтись без иностранного слова! То же — примечание 3: к слову боливар дается «пояснение» — шляпа a la Bolivar.

    Только одно примечание к иностранному слову является собственно лингвистическим примечанием — 44. В восьмой главе Пушкин пишет:

    И ныне музу я впервые

    На светский раут (44) привожу...

    Слово раут графически не выделено, но к нему дано примечание: «rout — вечернее собрание без танцев, собственно значит толпа», то есть специально оговорено иностранное (английское) происхождение общеупотребительного слова.

     

    Не менее интересны и два открыто полемических замечания в восьмой главе. Пушкин пишет о Татьяне-княгине:

         Она казалась верный снимок

         Du comme il faut... (Шишков,

                               прости:

         Не знаю, как перевести).

     

    И дальше, в унисон с предыдущим замечанием:

         Никто бы в ней найти не мог

         Того, что модой самовластной

         В высоком лондонском кругу

         Зовется vulgar. (Не могу...

    XVI

    Люблю я очень это слово,

    Но не могу перевести;

    Оно у нас покамест ново...)

    Интересны эти два пограничных замечания тем, что оба они об одном и том же, подчеркивают одну и ту же черту в княгине: Татьяна... — comme il faut. Как же так: Пушкин — и вдруг такая непростительная тавтология в характеристике героини! Но это преднамеренная «тавтология». Если бы Пушкин ограничился одним французским фразеологизмом, попытки осознанного решения в романе вопроса формирования национальной русской лексики не было бы. Французский язык был языком высшего света, и французское выражение для современников Пушкина в таком контексте было вполне естественным. Все дело в том, что, полемически останавливая внимание на распространенном выражении, Пушкин тем самым сначала подчеркивает, что это общеупотребительное французское словосочетание для русского языка отнюдь не обычно, но тем не менее иначе не скажешь. А затем, давая тут же его английский антоним, показывает возможности развития русской лексики на «широком» общеевропейском фоне. Это не галломания и не англомания. Это сознательная постановка вопроса о путях развития национального языка, утверждение, что один из источников его богатства — связь с другими языками. Таким образом, Пушкин не только утверждает в своем романе правомерность существования иностранной лексики в русском языке, но и сознательно вводит в языковую практику новые иностранные слова. Кроме того, если говорить, что «Евгений Онегин» — «энциклопедия русской жизни» (Белинский), то нельзя умолчать о том, что Россия в своем экономическом развитии в пушкинские времена тяготела к Англии, что и было отмечено Пушкиным: если проследить, на каких иностранных словах акцентирует поэт внимание читателя, то окажется, что это по большей части английские слова. Вот еще, по-видимому, почему Пушкину так важно рядом с традиционным французским словосочетанием показать возможность выражения той же мысли, но с введением нового, английского слова.

    Необходимо остановиться и на том, что Пушкин в употреблении иностранной лексики в романе делает попытку стилистически обособить в общенациональном языке язык художественной литературы. В XXXI строфе седьмой главы Пушкин перечисляет «домашние пожитки», которые Ларины берут с собой в Москву:

         Кастрюльки, стулья, сундуки,

         Варенье в банках, тюфяки,

         Перины, клетки с петухами,

         Горшки, тазы et cetera,

         Ну, много всякого добра.

    Употребление латинского выражения в столь необычном для пушкинских времен контексте, несомненно, имело целью «организацию» специального литературного приема с по-мощьюлзыковых средств. Неожиданное соседство «иностранца» с русским просторечием придавало тексту юмористическую окраску. Тем самым Пушкин расширял стилистические возможности художественной речи.

    «Стилистическая окраска слова для Пушкина сама становится изобразительным средством. Именно такое применение стилистических средств и характерно для дальнейшего развития литературы вплоть до наших дней», — писал Б.В. Томашевский (3).

    В мою задачу не входит исследование вопроса об употреблении Пушкиным иностранных слов в романе «Евгений Онегин». Я останавливаюсь лишь на специально выделенных иностранных словах. И тут оказывается, что выделена лишь незначительная часть иностранных слов. Это свидетельствует о том, что выделение некоторых иностранных слов есть определенный осознанный прием Пушкина, который помогает ему поставить и решить один из острых вопросов современности. В 30-е годы споры о языке уже сходят на нет, очевидно, этап становления общенационального языка в целом завершается. Но в 20-е годы литературная критика пронизана полемикой на языковые темы, и этот момент современности нашел свое отражение в романе «Евгений Онегин».

    Пушкина серьезно волновала также проблема употребления простонародных, исконно русских слов в литературном языке. Это был столь же животрепещущий вопрос, как и вопрос о заимствованных словах. Для Пушкина он важен еще и как вопрос о соотношении иностранных и простонародных слов в общенациональном языке. И поэт не только вводит простонародные слова в свою литературную речь, но и теоретически обосновывает в романе «законность» употребления их в литературном языке. В описании сна Татьяны есть такие строки:

    Лай, хохот, пенье, свист и хлоп,

    Людская молвь и конский топ! (31)

    Примечание 31 — блестящий лингвистический этюд, раскрывающий пушкинский талант яркого публициста-полемиста в сочетании со строгостью и четкостью научной аргументации: «В журналах осуждали слова: хлоп, молвь и топ как неудачное нововведение. Слова сии коренные русские. "Вышел Бова из шатра прохладиться и услышал в чистом поле людскую молвь и конский топ" (Сказка о Бове Королевиче). Хлоп употребляется в просторечии вместо хлопание, как шип вместо шипения:

    Он шип пустил по-змеиному.

    (Древние русские стихотворения).

    Не должно мешать свободе нашего богатого и прекрасного языка» (5,168).

    Обращает на себя внимание и сама аргументация. Пушкин доказывает правомерность употребления простонародных слов в национальном литературном языке тем, что эти слова распространены в народной речи, то есть опирается на народную (отшлифованную веками, фольклорную) речь как на основного «законодателя» в организации литературного языка.

    Остается сказать еще несколько слов о суждениях Пушкина о языке, включенных в сюжетный текст романа. Это рассуждение об имени Татьяны (вместе с примечанием 13), в котором Пушкин утверждает «право» простонародных слов на жизнь в литературной речи. И тут очень интересно ироническое замечание:

    Нам просвещенье не пристало,

    И нам досталось от него

    Жеманство, — больше ничего.

    Это глава вторая. Она была написана между 23 октября и 8 декабря 1823 г. К первым числам декабря этого года относится и уже цитированное письмо Пушкина Вяземскому. XXIV строфа второй главы, выходит, дополняет и уточняет суждение, высказанное в письме Вяземскому. Утверждение «некоторой библейской похабности» не перечеркивает связей русского языка с европейскими, оно направлено против карамзинской крайности рафинированного «нового слога».

    Далее, строфа XXVI третьей главы о том, что Татьяна по-русски плохо знала, / Журналов наших не читала / И выражалася с трудом/На языке своем родном. Попутно Пушкин замечает:

    Доныне гордый наш язык

    К почтовой прозе не привык.

    Третья глава была окончена в октябре 1824 г., а в июне 1825 г. поэт заметил в одной из своих критических статей: несмотря на то что «как материал словесности, язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство перед всеми европейскими», «метафизического языка у нас вовсе не существует. Проза наша так еще мало обработана, что даже в простой переписке мы принуждены создавать обороты для изъяснения понятий самых обыкновенных, так что леность наша охотнее выражается на языке чужом, коего механические формы давно готовы и всем известны» (7, 20, 23). Это суждение Пушкина свидетельствует о том, что несколькими месяцами ранее он с горечью констатировал в своем романе, что в России еще нет общенационального языка. Эта мысль особенно подчеркивается тем, что Татьяна — положительная героиня, «милый идеал» поэта. Пушкин никак не может «высмеивать» или «обличать» Татьяну за незнание родного языка. Он с болью показывает реальное положение вещей в России: отсутствие общенационального языка. Однако эта же строфа говорит и о том, что Пушкин осознает свою роль в формировании русского языка:

    Родной земли спасая честь,

    Я должен буду, без сомненья,

    Письмо Татьяны перевесть.

    Отсюда делаем и второй вывод. Без сомненья, русский человек, по мнению Пушкина, должен изъясняться на русском, а не французском языке. В той же статье «О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И.А. Крылова», которая только что цитировалась, есть и такая мысль о русском языке: «В царствование Петра I начал он примерно искажаться от необходимого введения голландских, немецких и французских слов. Сия мода распространяла свое влияние и на писателей, в то время покровительствуемых государями и вельможами; к счастию, явился Ломоносов» (7, 21). Эти слова Пушкина-критика (и ученого) поясняют, почему Пушкин-поэт, решая в своем романе вопрос о русской лексике, останавливает внимание читателя именно на иностранных и простонародных словах. Противоестественно стремление изолировать Россию от общеевропейского «просвещенья», однако столь же противоественна и «мода» на иноязычную лексику, ибо «не должно мешать свободе нашего богатого и прекрасного языка».

    Итак, если согласиться с формулой Белинского: роман «Евгений Онегин» — «энциклопедия русской жизни», — то следует признать, что в своем романе Пушкин должен был затронуть все сколько-нибудь важные вопросы общественной жизни, волновавшие его современников. Одним из таких вопросов был вопрос об общенациональном языке. Пушкин решает его в полемическом плане, используя три основных приема: графическое выделение нужных слов, тенденциозные примечания (которые составляют неотъемлемую часть содержания романа) и прямые полемические замечания, направленные как против школы Шишкова, так и против школы Карамзина (хотя имя Карамзина и не названо).

     

    1    Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Т. X. —Л., 1979. — С. 62. (Далее ссылки в тексте с указанием тома и страницы.)

    2    Кстати, замечено, что многоточие вместо строф и нумерация «недостающих» строф не означают пропущенных строф, а являются своеобразной графической особенностью композиции романа.

    3 Томашевский Б.В. Стилистика и стихосложение. — М., 1959. — С. 60.

     

    «Русская словесность» . – 2011 . - № 1 . – С. 54-58.

     





    © 2006 - 2018 День за днем. Наука. Культура. Образование