Педагогический альманах ==День за Днем==
 
написать письмо

    Главная

    Новости

    Методика 

    За страницами учебников 

    Библиотека

    Медиаресурсы 

    Школьная библиотека

    Подготовка к ЕГЭ, ГИА

    Одаренные дети

    Проекты

    Мир русской усадьбы

    Экология

    Методический портфолио учителя

    Встречи в учительской

    Творчество педагогов

    Статьи педагогов в журнале "Новый ИМиДЖ"

    Конкурсы профессионального мастерства педагогов

    Творческие страницы

    Рефераты школьников

    Конкурсы школьников

    Альманах детского творчества "Утро"

    Творчество школьников

    Фотогалерея

    Школа фотомастерства

    Доска объявлений

    Полезные ссылки

    Гостевая книга
    Sort

    Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru

      День за днем : Статьи 

      Статьи  


     

     

    В. Я. ЛИНКОВ
    доктор филологических наук, профессор МГУ
    Кафедра истории русской литературы и журналистики

    Свой путь русского реализма

    Ключевые слова: писатель-реалист, мировоззрение, идеология, психологизм, нигилизм, герой.

     

    О своеобразии русской литературы написано немало. Но в последние годы к когда-то популярной теме, кажется, совсем не обращались, и новое поколение и общество в целом стали терять представление о значении вклада русских писателей XIX века в мировую цивилизацию. Их явно стали недооценивать, что проявилось, в частности, в фактическом искоренении литературы в школе и в сильном понижении ее статуса в вузах.
    Между тем в отличие от нас весь мир сохранил сознание высокой, непреходящей ценности творений наших писателей. К примеру, в американских школах проходят «Смерть Ивана Ильича» Л.Толстого. Зарубежные режиссеры постоянно ставят фильмы и спектакли по произведениям Толстого, Достоевского, Чехова. Русская литература востребована в современную эпоху, потому что она отвечает на ее проблемы, и настало время попытаться по-новому осмыслить ее самобытность и отсюда мировое значение.

    Особую направленность русскому реализму XIX в., отличающую его от западноевропейского, придал Пушкин.
    Общепризнанный родоначальник реализма в Европе Бальзак так сформулировал его основополагающий принцип: «Общество создает из человека, соответственно среде, где он действует» «разнообразные виды» (1).
    Общество и человека реалист изображает «как феномены, творимые историческими событиями, зависящие от исторических сил...» (2).
    Пушкин и вслед за ним все русские классики XIX в. также понимали действительность в развитии, как порожденную историей, и поэтому называли ее современностью. Они так же, как и Бальзак, стремились к изображению своего времени, своей эпохи, органически связывали «человека и историю» (3).
    При этом Бальзак главную свою задачу видел в том, чтобы показать соответствие человека среде. Пушкин же более 10 лет посвятил созданию героя, который перерастает среду, его сформировавшую, и входит в неизбывное противоречие с ней.

    Убедить читателя в великом, исключительном значении «Евгения Онегина» не только для русской, но и мировой литературы необычайно трудно. Здесь мы имеем дело с точной иллюстрацией высоко ценимого Толстым афоризма: «Прекрасно говорит Шопенгауэр: новое редко бывает хорошо, потому что хорошее недолго остается новым» (4).

    Замечательное новое слово Пушкина было настолько «хорошо», что очень быстро перестало быть новым. Все лучшие русские писатели пошли открытым им путем, который именно поэтому стал восприниматься как нечто само собой разумеющееся, очевидное и обычное. Но сравнение русского реалистического романа с западноевропейским возвращает уникальность тому, что приняло облик обычного.
    Прав был Достоевский, утверждая, что Пушкин явился с «гениальным новым словом, которого до тех пор совершенно не было нигде и никогда сказано» (5).

    В «Евгении Онегине» представлен образ выпавшего из своей среды и потому охладевшего к жизни героя, впервые созданного европейскими романтиками. Но в европейском реализме таких героев нет: ни у Стендаля, ни у Бальзака, ни у Золя, ни тем более у Диккенса или Теккерея.
    Герои Бальзака страдают, они несчастны, если им не удается стать богатыми, известными, уважаемыми, т.е. достичь цели, почитаемой в обществе.
    Онегин страдает от пустоты, бесцельности жизни, разочаровавшись в идеалах своей среды, он живет «не разделяя с ней // Ни общих мнений, ни страстей» и превращается из героя нравов в предтечу героя мировоззрения, перестав быть только представителем русского дворянства 20-х годов XIX в., он стал тем, кого Пушкин назвал в романе «современным человеком». Таким образом, автор «Евгения Онегина» перенес главный интерес литературы с нравов среды и установления зависимости от нее характера героя на его отношение к жизни.

    Кстати, по справедливому мнению Э. Ауэрбаха, Бальзаку «подлинная атмосфера вершин жизни — в том числе и духовных — ...не удается» (6). Флобер принципиально рисовал исключительно «обыденную жизнь». То же самое можно сказать и о Мопассане, братьях Гонкур и Э. Золя.

    Русский же реализм, благодаря Пушкину, как раз сосредоточился именно на духовных вершинах жизни и стал исследовать идеи, мировоззрения и идеалы, в чем и состоит его самобытность и отличие от западноевропейского реализма.

    Если во французском и английском реализме герой детерминирован средой, социально или биологически, то в русском, условно говоря, мировоззрением, идеей, условно, поскольку между двумя зависимостями колоссальная разница.
    То, что М. Бахтин писал о Достоевском, вопреки его мнению, справедливо в отношении всех классиков русского романа XIX в., их всех «герой интересует .. .как особая точка зрения на мир и на себя самого» (7).

    Можно взять любого из главных героев хоть Гончарова, хоть Тургенева, не говоря уже о Толстом, чтобы убедиться, что в центре внимания всех русских романистов был герой мировоззрения. Разве Адуевы, и младший и старший, не представляют две точки зрения на мир и себя? А Волохов, а Вера в «Обрыве», а Базаров разве не являются, прежде всего, носителями определенных идей?
    Кто такие Пьер Безухов, Андрей Болконский, Левин, как не герои с ярко выраженным духовным путем, т.е. герои, меняющие свою точку зрения на мир и себя в поисках истины. Разве мы не имеем права назвать Л. Толстого испытателем идей и мировоззрений в жизни и литературе?

    Исследование и оценка мировоззрений, которыми занялась русская классика, стали ее «специальностью», самобытной чертой, придавшей ей высокую актуальность в XX веке, в силу новизны самого феномена мировоззрения. По мнению М. Хайдеггера, мировоззрение — особое духовное образование, появившееся сравнительно недавно. Только с конца XVIII века «это слово проникает в язык» (8), а, как верно было замечено, рождение нового слова говорит о возникновении нового явления. Пушкин, к примеру, его не знал. Но начиная приблизительно с 40-х годов XIX века слово «мировоззрение» приобретает самую широкую популярность и его можно услышать на каждом углу и шагу. Если собрать в одном месте все книги, журналы и газеты, где оно упоминается, то вырастет гора, вполне способная конкурировать с геологическими образованиями, что свидетельствует о колоссальном масштабе нового духовного явления. Его быстрое и широкое распространение привело к тому, что оно стало восприниматься как само собой разумеющееся, известное всем временам и народам. Но Хайдеггер считал, что «немыслимо было средневековое <...> и абсурдным является католическое мировоззрение» (9), только в новое время «принципиальное отношение человека к сущему в целом формируется как мировоззрение» (10).

    Отношение человека к сущему в целом определялось в прошлые времена религией и церковью и было единым и общепринятым и потому не осознавалось как воззрение на мир, которых может быть множество. В качестве возражения могут напомнить о многочисленных сектах и ересях, с которыми на протяжении всей истории боролась церковь. Но ведь победа всегда была за ней и проповедуемая ею истина оставалась сохраненной.

    В XIX в. в результате окончательной потери церковью монополии на интерпретацию мира, кризиса религии, роста знаний, интенсивного развития науки возникает множество точек зрения на мир, в равной степени претендующих на истину. Они и получают имя мировоззрения.
    Религия по сущности своей должна быть одна для всех сословий, классов, народов; мировоззрений много, оно не только классовое, национальное, но может быть даже личным. Не случайно эпоха мировоззрений была отмечена небывалой ранее «идейной борьбой», «идейными противоречиями», «идеологическим противостоянием», «мировоззренческими разногласиями» — все эти привычные для человека старшего поколения выражения начинают постепенно исчезать из сознания современности. Но в недалеком прошлом война мировоззрений шла с невиданным ожесточением и размахом, весь мир был разделен на два враждующих стана, готовых уничтожить друг друга и все человечество из-за идеологических разногласий.

    Некоторые наиболее зоркие свидетели появления в мире мировоззрения пророчески отметили его зловещую черту, в полной мере сказавшуюся в XX веке. Два человека, совершенно разные во всех отношениях и, кажется, не имеющие ничего общего друг с другом, кроме созвучия фамилий, были единодушны в признании нового явления — вражды из-за разных убеждений.

    «Если прежде история, по-видимому, представлялась борьбой страстей, то в наше время, хотя страсти не исчезли, в ней наблюдается часто и преимущественно борьба между мыслями» (11).
    Хотя Гегель понимал историю как процесс развития идеи, все же он считал, что люди, действиями которых она осуществляется, руководствовались до сих пор не «мыслями».

    На ту же черту современности обратил внимание Гоголь, но, в отличие от констатации немецкого философа, дал ей оценку как христианин, склонный к морализаторству.
    «Уже ссоры и брани начались не за какие-нибудь существенные права, не из-за личных ненавистей — нет, не чувственные страсти, но страсти ума уже начались: уже враждуют лично из несходства мнений, из-за противоречий в мире мысленном» (12).

    Если поверить великому немецкому мыслителю и великому русскому писателю, то окажется, что никогда ранее не было вражды из-за «несходства мнений» и не шла «борьба между мыслями».

    Эпоха мировоззрений закончилась, видимо, в 1991 г., и современной молодежи уже многое непонятно из того, что для ее отцов было азбучной истиной.
    Но не осмыслив прошлое, мы не поймем настоящего, а следовательно, у нас не будет будущего. Русская литература, как, может быть, никакая другая, поможет нам осознать самих себя. Гоголь потому именно и смог увидеть новое явление, что оно возникло у него на глазах и еще не успело породить иллюзию своей всегдашности. Вот убедительный пример определенного преимущества прошлого перед настоящим — ему может быть открыто то, что оказывается скрытым от последующих поколений.

    Как истинно гениальный художник Гоголь смог не только увидеть новое явление, но и разглядеть в нем нечто существенное и недоступное для тех, чью судьбу оно во многом определяло.
    «Уже и умные люди начинают говорить, хоть против собственного своего убеждения, из-за того только, чтобы не уступить противной партии, из-за того только, что гордость не позволяет сознаться перед всеми в ошибке — уже одна чистая злоба воцарилась наместо ума» (13).
    «Чистая злоба наместо ума» — не риторическая фигура красноречия, а точно названная черта идеологий XX века.

    Самые жестокие в истории человечества режимы неизвестных дотоле тоталитарных государств были порождены и руководствовались в своих действиях особого рода мировоззрениями — идеологиями. Их безумие, ненависть и злоба, которые они распространяли по всему миру, дают нам полное право применить к ним формулу Гоголя — «чистая злоба наместо ума», которая глубоко проникает в суть дела и лучше объясняет многое, что произошло с нами в XX веке, чем современные взгляды.

    В XIX и XX веках мировоззрения, овладев массами, стали, по известному высказыванию К. Маркса, материальными силами, создавшими современный мир со всеми его вершинами и безднами, катастрофами и достижениями. Заслуга и ценность русской классики в том, что она не только осмыслила и оценила основы всех наиболее влиятельных мировоззрений, но, что еще важнее, в ней было положено начало постижения того, что такое мировоззрение и его разновидность — идеология как таковые, через их сопоставление с наукой и религией.

    Наше общество еще и не достигло интеллектуальной высоты русской литературы XIX в. и по существу даже не знает проблемы мировоззрения, потому мне представляется совсем нелишним попытаться привлечь к ней внимание и напомнить некоторые старые истины.

    Следующий после Пушкина шаг, в найденном им направлении, сделал Лермонтов. Невозможно не удивляться чуть ли не математической точности его последовательности в развитии главной тенденции русского реализма.

    «Герой нашего времени» скреплен с пушкинским романом буквально без зазора. Может ли быть более тесная связь произведений двух разных авторов?
    Но то, что Лермонтов дал своему герою имя родственное Онегину, говорит не только об их сходстве, но и существенном различии. Писатель решился на такой не совсем обычный прием, не боясь обвинений в эпигонстве, только потому, что вполне сознавал громадное значение того нового, что сказал в романе, который был продолжением дела, начатого Пушкиным. Можно даже рискнуть на парадокс: Лермонтов обязан своим новым, оригинальным словом Пушкину.

    Два момента, органически связанных, привнес в литературу Лермонтов: образ первого героя мировоззрения в русском романе и психологизм. Он осознал потребность современности обратиться к внутренней жизни человека.
    Лермонтов верно понял, что современность требует психологизма. «История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа...».

    Молодой, начинающий Л.Толстой видит примету времени в том же. «Теперь справедливо — в новом направлении интерес подробностей чувства заменяет интерес самых событий» (14), — замечает он и вспоминает Пушкина, у которого как раз недостает психологизма: «Повести Пушкина голы как-то» (15).
    Исходя из веры в прогресс, ранее считали, что психологизм есть высшее достижение литературы, к которому стремились прошедшие эпохи, но до которого подняться не смогли.

    Психологизм воспринимался как безусловное достоинство, а его отсутствие как недостаток. Сейчас, освободившись от предрассудка прогресса в искусстве, мы должны в первую очередь подумать о причине появления и развития психологизма в литературе нового времени.

    По мнению К. Юнга, современный человек обратил особое внимание на душу в силу внутреннего неблагополучия, поскольку потерял то, «что, несомненно, должны были содержать в себе наши религии, но чего они, по крайней мере, для современного человека, уже не содержат» (16).
    Не находя смысла жизни в религиозных символах и учениях, человек обратился к своей душе, в чем, по мнению К. Юнга, и состоит причина бурного развития психологической науки в XX в.

    Но как нередко бывает, литература опередила науку, и уже в XIX веке в ней возник и интенсивно развивался психологизм. Выше всех стали цениться писатели, исследовавшие глубины человеческой души; читатели и критики с особым удовлетворением отмечали верность психологических наблюдений художников. Вершины литературы были покорены писателями-психологами Л.Толстым и Достоевским.

    Автор «Преступления и наказания» называл свой роман «психологическим отчетом», большая его часть изображала «психологический процесс». Отличительной чертой Толстого стала «диалектика души» — особый прием передачи внутренней жизни человека. Связь психологизма с потерей веры современным человеком, требующей взамен создания своего мировоззрения, очевидна в «Герое нашего времени». Кто этот герой, названный так же автором вслед пушкинскому Онегину современным человеком? Он сознательный атеист, вырабатывающий свое личное понимание, свое воззрение на мир, что и дало основания отнести произведения Лермонтова к жанру философского романа (17).
    Известный немецкий теолог и философ Э. Трельч признавал глубокое влияние на современную историческую мысль психологии, созданной мыслителями и писателями XIX века, психологии «погружающейся в самые глубины жизненных решений» (18). «Мастером такой психологии, — если оставить в стороне Кьеркегора, — является Фридрих Ницше, рядом с которым стояли великий французский романист Стендаль и великий русский романист Достоевский» (19).

    Если бы Трельч пожелал быть более точным, он поставил бы Стендаля и Достоевского не рядом, а перед немецким философом как предшественников и в какой-то степени учителей, что, по сути, признается самим Ницше.
    «Человек в Париже (Стендаль. — В.Л.) не кто иной, как психолог. А в Санкт-Петербурге кое-кто догадывается о таких вещах, о которых не догадываются даже в Париже» (20).

    «Достоевский единственный психолог, у которого я кое-чему научился: он принадлежит к счастливейшим и прекраснейшим моментам моей жизни, даже лучшим, чем открытие мною Стендаля» (21).

    Разрушение религии, потеря ею монопольного статуса в жизни человека вызвало и появление нового духовного образования — мировоззрения и особый пристальный интерес к душе человека.

    Не случайно именно в русском романе был создан первый образ нигилиста. Само явление нигилизма, приобретшего с конца XIX века громадное значение, как известно, привлекло к себе внимание многих выдающихся писателей и мыслителей. Но раньше всех оно обсуждалось с непревзойденной глубиной русскими писателями. Тургенев, Чернышевский, Достоевский, Гончаров, Л. Толстой, Лесков, Писемский, не говоря уже о второстепенных авторах, отдали немало сил и времени для исследования, как показала история, может быть, центральной проблемы времени.
    Герои-нигилисты и революционеры в русской литературе XIX века образуют целый легион, начиная с Печорина и заканчивая революционерами «Воскресения». Назовем несколько самых известных: Рудин, Базаров, Губарев и его кружок, Нежданов, Волохов, Раскольников, Верховенский, Кириллов и другие в «Бесах», герои «Некуда» и «На ножах» Лескова и еще многие.

    Свою книгу «Европейский нигилизм» М. Хайдеггер начинает с установления автора слова «нигилизм», признавая, что оно «вошло... в оборот через Тургенева» (22). Затем он приводит пространную цитату из предисловия Достоевского к «Пушкинской речи», в которой писатель говорит о нигилизме, оторванности от почвы русской интеллигенции. Комментируя ее, Хайдеггер заканчивает: «Для Ницше, однако, значение слова "нигилизм" существенно шире» (23).

    Но если мы возьмем произведения Достоевского, то убедимся, что в них нигилизм понимается и шире и глубже, чем в его публицистике.
    Вполне закономерно, что, глубоко проникнув в суть нигилизма, русская литература пыталась найти противоядие, средство преодоления, для чего необходимо было ответить на все сомнения и разочарования современного человека. Все трое писателей, взявшиеся за поиск позитивного мировоззрения, веры, дающей человеку возможность жизни, Достоевский, Л. Толстой и Лесков обратились к христианской религии.
    Они создали образы глубоко верующих героев: князь Мышкин, Зосима, Алеша Карамазов (Достоевский); отец Сергий, Платон Каратаев (Л. Толстой); дьякон Ахилла, Туберозов, Захарий Бенефактов (Лесков). Особую убедительную силу произведениям Толстого и Достоевского придали герои, обретающие веру после трудного духовного пути, как Пьер Безухов, Андрей Болконский, Раскольников.

    То, что было найдено и выработано русскими писателями позитивного в области философской и религиозной мысли, по разным причинам недооценивалось, оставалось и остается вне внимания литературоведов и общественного сознания. В прошлом, потому что противоречило всему спектру господствующих атеистических взглядов, сегодня, поскольку во многом расходится с ортодоксальным православием. Европейская мысль обратилась к проблеме нигилизма только после Ницше и в полемике с ним стала вырабатывать новое понимание христианства, преодолевающее критику немецкого мыслителя. На нее несомненно оказал воздействие философско-религиозный реализм Толстого, Достоевского, Лескова своими идеями, а не только «критикой действительности», «постановкой проблем» и тем, что «заставлял думать».

    Немецкий теолог Р. Бультман признает «то влияние, которое имела проза Достоевского, Толстого и Лескова на Западе...» (24). То, что именно русская литература оказалась вовлеченной в живой процесс философской и теологической мысли XX века, стало следствием самобытности русского реализма, поставившего в центр внимания феномен мировоззрения.

    Справедливо отмечая общее у русских и западноевропейских реалистов XIX в., для которых главный предмет изображения — историческая действительность, упускают важнейшее различие между ними.
    Достоевский, как истинный реалист, признавал: «Действительность выше всего» (25), в чем, очевидно, был солидарен и с Бальзаком, и Флобером, и Золя, и Диккенсом. Но сразу же затем у него следует вопрос, который не ставили его западные коллеги: «Правда, может быть, у нас другой взгляд на действительность... Может быть, в "Идиоте" человек-то более действителен» (26).

    Согласно Достоевскому, не все, что мы видим, что налично, мы принимаем за действительное, достойно изображения в искусстве. Писатель должен постичь и решить, что же из того, что мы наблюдаем, есть действительность, а не призрак. То, что свойственно большинству и в этом смысле типично? Не обязательно. Князь Мышкин, конечно, исключение, странен, чудак, совсем не похож на массу современников, но он-то более действителен, чем они, потому что он ближе к сущности человека.

    Несколько полнее свое понимание действительности писатель изложил в предисловии к последнему роману.
    Предупреждая, что главный герой романа Алеша — чудак, Достоевский сомневается, имеет ли в таком случае его герой право на читательское внимание. «Чудак же в большинстве случаев частность и обособление. Не так ли?» Писатель убежден, что не так: «Ибо не только чудак "не всегда" частность и обособление, а напротив, бывает так, что он-то, пожалуй, и носит в себе иной раз сердцевину целого, а остальные люди его эпохи — все, каким-нибудь наплывным ветром, на время почему-то от него оторвались» (27).
    Как сказал философ, противоположности уясняют друг друга. Чтобы лучше осознать своеобразие писательской позиции Достоевского, обратимся к иному, можно сказать, противоположному ее пониманию Г. Флобером.
    «Всякий первый встречный интереснее г-на Флобера, потому что ему свойственно более общее и вследствие этого он более типичен» (28).

    Основание для изображения героя, по Флоберу, состоит в «общем», которое ему присуще. Достоевский, как, видимо, каждый художник-реалист, считает то же самое. Но «общее» у того и другого писателя разное! У Флобера «общее» как тождественное, а у Достоевского как принадлежность к единству целого. Флобер изображал принципиально обыденную жизнь, которую по собственному признанию, «ненавидел», а Достоевский — в основном далекую от повседневности, как сейчас говорят, в пограничных ситуациях.

    Разница колоссальная и принципиальная, но она только следствие причины, открывающей более глубокое различие двух писателей-ровесников. Но прежде о сходстве, в их понимании сути современности. Достоевский дал ей краткое, почти терминологическое определение — «эпоха всеобщего обособления» (29) «...ни в чем почти нет нравственного соглашения; все разбилось и разбивается и даже не на кучки, а уже на единицы» (30).

    Флобер также полагал, что он живет в эпоху, «когда разрушена всякая связь между людьми», на что и было реакцией его жизненная философия и поведение: «замкнуться в эгоизме», «жить в своей берлоге» (31), укрыться в башне из слоновой кости. Оба писателя считали свое время неблагоприятным для искусства. «Красота несовместима с современной жизнью» (32). Достоевский, рассуждая о будущем русского романа, признавался, что «не желал бы... быть романистом героя из случайного семейства! Работа неблагодарная и без красивых форм» (33).

    Для Флобера наличие или отсутствие единства в обществе было важнейшим свойством, определяющим природу литературы.
    «Существует два вида литературы, одну я называю национальной (и она — лучшая), а затем культурная, индивидуальная. Для осуществления первой необходимо, чтобы в массе был запас общих идей, солидарность (которой не существует), связь...» (34).

    В эпоху национальной литературы перед писателем не встает вопрос о действительности, которую должно изобразить в произведении, она — одна, единственная, общая для всех. Любая сфера жизни, любой социальный слой, индивидуум принадлежат единому целому и потому всегда воплощают общее и потому общеинтересное, затрагивающее всех и каждого. Другое дело, когда писатель живет и творит в эпоху «индивидуальной» литературы, «когда все стремятся к тому, чтоб объединить частности и найти хоть какой-нибудь общий толк во всеобщей бестолочи» (35). «Эпоха всеобщего обособления», «всеобщей бестолочи», «индивидуальной литературы», ее также можно назвать эпохой нигилизма — все перечисленные в определениях явления взаимосвязаны.

    Все распадается на единицы, потому что нет общепризнанной, обладающей высшим авторитетом религиозной истины, которая всегда до сих пор создавала единство общества и не позволяла ему превращаться во множество духовно не связанных индивидуумов.
    Флобер, вспоминая предшествующую эпоху, замечает: «...притом время то было хорошее: у него была Вера!» (36).

    В середине XIX века совершается крах последней европейской универсальной философской системы, системы Гегеля, состояние всеобщей духовной смуты усугубляется появлением множества различных мировоззрений, учений, идей не согласных друг с другом.
    «Наше время можно охарактеризовать словами: что в нем, особенно в литературе — нет никакого мнения; все мнения допускаются, все живет одно с другим рядом; общего мнения, общей веры нету» (37).

    Религия пошатнулась и была уже неспособна играть прежнюю господствующую роль, философия разочаровала и уступила место естественным наукам, которые должны были открыть новую, уже совершенно достоверную истину. В сложившейся небывалой ранее в истории ситуации русские и французские писатели-реалисты в поисках выхода пошли в разных направлениях.

    Бальзак, Флобер, Золя видели в естественных науках метод, который следует заимствовать литературе. Бальзак намеревался изобразить французское общество, опираясь на идеи Сент-Илера, считающегося предшественником Дарвина. «Живое существо», по мнению писателя, свои отличительные признаки получает в определенной среде, что и создает различные виды. Идея «Человеческой комедии» «родилась из сравнения человечества с животным миром» (38), поскольку в определенном отношении «Общество подобно Природе» (39).

    Для создания многотомной эпопеи о французском обществе образцом служил труд Бюффона, знаменитого французского зоолога XVIII века, представившего в одной книге весь животный мир.

    Разумеется, Бальзак делал различие между человеком и животным, но существенно, что он создает свою систему на их сходстве. Он смотрит на человеческое общество как ученый на животный мир, так сказать, объективно, стремясь не привносить в его изображение свои идеи и оценки.

    Автор «Человеческой комедии», как известно, был католиком, но все же его, в отличие от Толстого и Достоевского, никто не назовет религиозным писателем. В мире, созданном Бальзаком, есть место религии, но сам мир в целом не является воплощением замысла Божьего. У Достоевского и Толстого мир, который они воссоздают в своих произведениях, имеет Божественный смысл, который пронизывает и создает его целостность. Мир без Бога и бессмысленный мир для них одно и то же.
    Говоря о назначении современного писателя, Бальзак прибегает к таким характерным выражениям: «счетчик профессий», «летописец добра и зла», «секретарь общества». Все они содержат мысль о точности, безличности исполнителя и отказе от всякого философствования.

    Так же как Бальзак, ориентировались на естественные науки Г. Флобер и Э. Золя.
    «История, история и естествознание! Вот две музы нового времени» (40). «Великое искусство, мне кажется, научно нелично» (41).

    В творчестве Э. Золя позитивистская традиция французского реализма достигла, кажется, предельной степени. Для него, как известно, «Введение к изучению экспериментальной медицины» Клода Бернара стало основой художественного метода.
    Э. Золя безоговорочно верил в науку и полагал, что у литературы та же задача, что по существу означало подчиненное ее положение.

    Он считал конечной целью «экспериментального романа» «познание человека, научное познание как отдельного индивида и как члена общества» (42), и был убежден, что литература, хотя не достигла еще «той достоверности, какую мы имели в химии и даже в физиологии» (43), должна стремиться к ней.
    Роман должен установить совершенно достоверную истину, подобно химии или физиологии.

    По существу, Золя придерживался взглядов, которые в XX веке стали анахронизмом и общепризнанно считаются предрассудком, порожденным ложным представлением о возможностях и границах естественных наук, неправомерно распространяющим их компетенцию на все сущее в целом. Согласно такому убеждению все есть природа, и человек, как и все остальное, целиком подчиняется ее законам: «механизм страстей» человека «действует согласно законам природы» (44).

    Русские реалисты относились к науке совершенно иначе, радикально и принципиально расходясь с французскими коллегами.

    Толстой скорее недооценивал, чем переоценивал естественные науки. Никакого влияния на его метод, так же как на метод Тургенева, Гончарова, Лескова, они не оказали.

    Достоевский и Толстой не только и не просто придерживались совсем иных взглядов, но вырабатывали их в длительной и глубокой полемике со всякого рода сторонниками идеи полного детерминизма человека природой. Вся «Война и мир» пронизана спором с теориями, не признающими свободы человека как главной отличительной черты его сущности. «Как только нет свободы, нет и человека», — утверждал Толстой в «Войне и мире».

    «Записки из подполья», своего рода программное произведение Достоевского, справедливо называют пролегоменами к его последним пяти романам, а следовательно, идеи, отстаиваемые в нем, были основополагающими. Представление о том, что в будущем, когда окончательно познают законы природы, человек полностью будет ими руководствоваться в своих поступках, в глазах Достоевского был ошибочным. С сарказмом писал он о времени, когда «сама наука научит человека»: «что он ни делает, делается вовсе не по его хотению, а само собой, по законам природы» (45).

    Как мы видим, сильнейшее влияние на французских реалистов оказали естественные науки и их методология. Достоевский и Л. Толстой черпали из другого источника, а именно из учения Христа и Библии. Христианство было для них не только предметом апологии, но и школой мысли — их художественное мышление складывалось под его воздействием.

    То, что они брали эпиграфы для своих сочинений из Священного Писания, было, разумеется, не внешней деталью, а приметой принадлежности писателей к глубокой религиозной традиции. Достоевский включал в свои романы целые эпизоды из Евангелия: воскрешение Лазаря в «Преступлении и наказании» и Кану Галилейскую в «Братьях Карамазовых».

    Такое отношение к религии представлялось многим, если не большинству, следствием отсталости писателей, неспособных понять и оценить достижения современной науки.
    Но как было сказано выше, на самом деле Достоевский и Толстой пришли к своим религиозным убеждениям, оставив позади, как преодоленную, веру XIX века в науку, которую считали наивной, некритичной и в конце концов ошибочной. Более того, Толстой был уверен, что «христианская истина лежит в основе всех людских знаний» (46) — точка зрения для XIX в. невероятная до абсурда, однако в XX в. стала вполне приемлемой и почитаемой.

    Ориентация на естественную науку одних и на религию других писателей определила глубокое и радикальное различие между ними. Они по-разному решали важнейшую и сложнейшую проблему отношения воссоздаваемой действительности и выражения своих взглядов.

    Почти у каждого писателя-реалиста мы найдем мысли о необходимости правдиво, объективно, независимо от личных мнений, отражать действительность, а также признание в невозможности обойтись без своей концепции. И у Толстого, и у Достоевского известно немало высказываний о правде жизни, о верности действительности, а у их французских собратьев о «субъективности» писателя, как без конца цитируемое флоберовское: «Эмма Бовари — это Я!». Но у русских художников акцент был на «субъективной» составляющей, а у французских на «объективной».

    Флобер был убежден, что «высказывать свое мнение романист не имеет права» (47). «Мне кажется, лучше всего попросту описывать» (48).
    Писатель всячески ограничивал, сдерживал себя в желании выразить свои мнения, оценки, идеи.
    «Вот случай высказать свои мысли: вещь приятная, в которой я всегда себе отказывал» (49).

    Достоевский, напротив, постоянно подчеркивал и стремился к выражению личного авторского отношения к воссоздаваемой им в произведении действительности.
    «В поэзии нужна страсть, нужна ваша идея и непременно указующий перст, страстно поднятый. Безразличное же и реальное воспроизведение действительности ничего не стоит, а главное — ничего не значит» (50).

    Толстой, можно сказать, шел еще дальше и считал самым ценным и нужным для читателя свои личные толстовские мысли.
    «Я полагаю, что задача пишущего человека одна: сообщать другим людям те свои мысли, верования, которые сделали мою жизнь радостною» (51).
    Достоевский и Толстой главенствующее значение придавали мировоззрению, как своему авторскому, так и своих героев. Мировоззрение было главным предметом их интереса и внимания. В области взглядов на человека и мир, прежде всего, совершается их творчество, определявшее все остальное: рождение нового произведения, его проблематику, поэтику, пафос и т.д. Рост и прибавление их творений происходили от изменения взглядов.

    Автор «Братьев Карамазовых» далеко отстоит от автора «Бедных людей». По радикальности и числу мировоззренческих переворотов Л.Толстой представляет уникальное явление в истории всей мировой культуры. Чаще всего для него стимулом для создания нового произведения служило рождение другой точки зрения, иного понимания жизни. Автор первого тома «Человеческой комедии» тождествен автору последнего: через всю эпопею Бальзак пронес неизменным свое понимание человека и общества. То же самое можно сказать о Золя и его главном труде «Ругон-Маккары».

    Такое, казалось бы, обычное понятие, как духовный кризис, является на самом деле характерной чертой, особенностью русских писателей-реалистов XIX в. Без него не обойтись, говоря о творчестве Пушкина, Гоголя, Тургенева, Достоевского, Л. Толстого, Лескова. И никак оно не сопрягается с именами западноевропейских авторов того же направления и времени. Трудно представить кризис Бальзака или Золя, ничего неизвестно о резком переломе в творчестве Теккерея или Диккенса.

    О кризисе Гоголя, отказе от своих произведений Толстого, перевороте во взглядах Достоевского известно всему миру.
    Но если для Достоевского и Толстого важнее всего было донести до читателя свои взгляды, то на каком основании мы можем считать их реалистами, т.е. писателями, объективно постигающими историческую действительность?

    Дело в характере взглядов и способе их выражения. Они носили религиозный, метафизический характер, т.е. открывали истину о сущем в целом, включая весь мир во все времена, все человечество и самого автора. Истина, которую Достоевский и Толстой отстаивали, не была их личным изобретением, они стремились открыть глаза своим современникам на истину, провозглашенную Христом.

    Большинство писателей в согласии с господствующим умонастроением атеистического XIX века относились к религии чуть ли не как к предрассудку. Но даже верующий католик Бальзак, хотя и признавал религию «величайшею основою социального порядка», видел в ней только «целостную систему подавления порочных стремлений человека» (52).

    Для Достоевского и Толстого вера была не устаревшим институтом, не предрассудком и не средством подавления пороков для поддержания социального порядка, а глубочайшей метафизической потребностью человека, неотъемлемой и неистребимой, свойственной ему во все времена.
    Слова Ивана Карамазова: «Нет добродетели, если нет бессмертия» — выражают не одно из субъективных мнений героев, а фундаментальную истину целостного художественного мира романа и убеждение автора.
    Ту же мысль, почему-то никогда не цитируемую в отличие от афоризма Ивана, высказывает и Пьер Безухов: «Ежели есть Бог и есть будущая жизнь, то есть истина, есть добродетель».

    Поскольку религиозная истина (или ее «заменители») определяла и определяет умонастроение миллионов и движет ими в их поступках, она есть неизменный, присутствующий во все времена фактор реального мира. Поэтому, исследуя значение и влияние религии, писатель остается верным действительности, и чем глубже будет его понимание религиозной истины, тем с большим правом его можно назвать реалистом. Обсуждая Достоевского, Толстой на упрек Н. Страхова, что тот «описывает себя в своих героях», ответил: «Чем глубже зачерпнуть, тем общее всем, знакомее и роднее» (53).
    А что может быть глубже религиозных чувств и убеждений человека?

    Как многие писатели XIX в. исследовали действие социально-экономического фактора в жизни человека, основанного на его «материальных» потребностях, так Толстой и Достоевский с неменьшим правом обращались к религиозным взглядам, порожденным метафизической потребностью человека сознавать себя в вечном и бесконечном мире.
    Достоевский был новатором, показавшим, как, опираясь на религиозные идеи, можно глубоко осмыслить историю, в чем, видимо, опередил историческую науку, которая только в XX веке стала рассматривать религию как одну из действенных сил, влияющих на ход мировых событий. Многие его пророчества в поэме о великом инквизиторе сбылись.
    Важно также, как именно выражали свои взгляды Достоевский и Толстой.
    И здесь они существенно расходились с французской школой реализма XIX в., чьи герои не размышляли о законах, бывших основанием мира, в котором они существовали.

    Идеи Достоевского и Толстого, как цементом скреплявшие единство сотворенного ими мира, были доступны героям, и те были в этом отношении равноправны с автором, но не в смысле концепции М. Бахтина, согласно которой голоса всех героев и их творца якобы равноценны, что давало основание противопоставлять «полифониста» Достоевского «монологисту» Толстому.

    Очевидно, никакого равенства взглядов Смердякова, Миусова, Федора Павловича и автора «Братьев Карамазовых» не существует. Но Зосима, по признанию самого Достоевского, действительно выражал его точку зрения, на которой и был основан художественный мир романа.

    Смысл романов Достоевского и Толстого воплощен не только во всей их целостности, во всем, что в них описывается и рассказывается, как у каждого автора, но и в постижении отдельными героями самой фундаментальной истины, на которой стоит весь изображенный мир, истины, высшей и для них и для их создателей. Истина о мире рождается в нем самом и существует в слове. Поэтому такое исключительно важное место занимает в них то, что называют исканиями, духовным путем героя.

    Раскольников, Зосима, Алеша у Достоевского, Пьер, Андрей, Левин у Толстого находят Бога большей частью после трудного пути и тяжелых испытаний. Бога, т.е. творца, создавшего мир, в конце концов, несмотря ни на что, благой, где человек может и должен обрести постоянную ничем не нарушаемую радость.

    Общая устремленность Достоевского и Толстого к постижению смысла жизни и их глубокая убежденность, что он существует только если существует Бог, строго логически привела их к изданию произведений уникального для ХГХ в. жанра теодицеи — «Войны и мира» и «Братьев Карамазовых». В них не только изображена действительность, но и постигающая ее мысль человека, существующего в ней.

    Понимание жизни, представленное в их романах, рождается в них самих, как бы в самой жизни, и потому оно более «реалистично», чем концепции человека, заимствованные Бальзаком и Золя»из естественных наук.

    Более «реалистично», поскольку принадлежит реальности в качестве умонастроения, которое есть духовная сила, определяющая действия и судьбу человека. Тогда как концепция Сент-Илера и теория наследственности не являются началами, движущими человеком в качестве духовной, а не природной силы.
    Через искания героев Достоевский и Толстой ясно показывают, как они пришли к Богу, через какие сомнения и колебания, ничего не утаивая, ни о чем не умалчивая, открытые для критики и дискуссии.

    Как складывались и в чем состояли личные взгляды Бальзака и Золя на собственную жизнь, мы не узнаем из их романов, тогда почему мы должны принимать за истину те идеи, что были положены в основание изображенного ими мира?
    Видимо, в силу того, что они «научные» и потому истинные? Но ведь они не обсуждаются, не проверяются и не испытываются в творениях писателей и потому носят догматический, а следовательно, ненаучный характер.

    Фундаментальные, исходные идеи французских реалистов определяют картину мира в их произведениях, но в то же время в них не присутствуют в качестве духовных начал.

    Толстой и Достоевский достигают вершины реализма, введя в мир, созданный ими, свое воззрение на него, в чем и состоит их новаторство как доведенная до высшей степени общая черта русского реализма.

     

    1Бальзак О. де. Предисловие к «Человеческой комедии» // Собр. соч.: в 24 т. — М., 1960.— Т. 1. — С. 22.
    2Ауэрбах Э. Мимесис. — М., 1976. — С. 474.
    3 Там же.
    4 Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 20 т. — М., 1965.—Т. 19.— С. 454.
    5Достоевский Ф.М. ПСС. — Т. 29. — Кн. 1. —С. 114.
    6 Ауэрбах Э. Указ. соч. — С. 468.
    7Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского. — М., 1963. — С. 62, 63.
    8Хайдеггер М. Время и бытие. — М.,
    1993. —С. 51.
    9 Там же.
    10 Там же.
    11 Гегель Г.В.Ф. Лекции по истории философии. — СПб., 1993. — С. 86.
    12 Гоголь Н.В. Сочинения. — СПб., 1994. — Т. 5. — С. 240.
    13 Там же.
    14 Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 46. — С. 187.
    15 Там же.
    16 Юнг К.Г. Проблемы души нашего времени. — М., 1994. — С. 303.
    17 Виноградов И. Философский роман Лермонтова // Новый мир. — М., 1964. — №10.— С. 210-231.
    18Трельч Э. Историзм и его проблемы. — М., 1994. — С. 391. 19Там же.
    20 Там же.— С. 567.
    21 Там же.
    22Хайдеггер М. Время и бытие. — М., 1993. —С. 63.
    23 Там же.
    24Бультман Р. Избранное: Вера и понимание. — М., 2004. — С. 658.
    25 Ф.М. Достоевский об искусстве. — М., 1973. — С. 457.
    26Там же.
    27 Достоевский Ф.М. ПСС. — Т. 14.— С. 5.
    28 Флобер Г. Собр. соч.: В 5 т. — М., 1956. —Т. 5. —С. 254.
    29Достоевский Ф.М. ПСС. — Т. 22. — С. 80.
    30Там же.
    31 Флобер Г. Указ. соч. — С. 118.
    32 Там же.— С. 257.
    33 Достоевский Ф.М. ПСС. — Т. 13. — С. 455.
    34 Ф л о б е р Г. Указ. соч. — С. 138.
    35 Достоевский Ф.М. ПСС. — Т. 14. — С. 5.
    36 Ф л о б е р Г. Указ. соч. — С. 144.
    37Достоевский Ф.М. ПСС. — Т. 28. — Кн. 2.— С. 113.
    38 Бальзак О. Указ. соч. — С. 21.
    39 Там же.— С. 22.
    40 Фл о б е р Г. Указ. соч. — С. 236. «Там же.— С. 256.
    42 Золя Э. Экспериментальный роман. Собр. соч.: в 26 т. — М., 1967. — Т. 24. — С. 245.
    43 Там же.
    44 Там же.
    45Достоевский Ф.М. ПСС. — Т. 5. — С. 112.
    46 Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 20 т. — Т. 19. — С. 293.
    47 Фл о б е р Г. Указ. соч. — С. 354.
    48 Там же. —С. 273.
    49 Там же.— С. 305.
    50Достоевский Ф.М. Об искусстве. — М., 1973. —С. 458.
    51 Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 64. — С. 40.
    52 Бальзак О. де. Указ. соч. — С. 28.
    53 Л.Н. Толстой о литературе. — М., 1955. — С. 264.


    «Русская словесность» . – 2012 . - № 5 . – С. 9-21.

     

     





    © 2006 - 2018 День за днем. Наука. Культура. Образование