Кречетова А. Хозяева усадьбы Остафьево и А.С. Пушкин

Известное понятие – гений места, «genius loci» – к Остафьево применимо как нельзя более. Что мы имеем в виду, когда говорим об уникальности этой усадьбы? Конечно – чудесное скрещение судеб людей, труды которых ныне составляют значимую часть наследия российской культуры. Здесь, под сенью вековых лип и дубов, волшебным образом рождалась литература. Сведения о том, как всё происходило, хранит история, в частности – «Остафьевский архив», к некоторым документам которого мы можем сегодня обратиться.

«Минувшее меня объемлет живо…»

Мы в Остафьевском парке… Горбатый мостик через речку Любучу, храм Муз, знаменитая ротонда – «Беседка Аполлона» (архитектор Фома Мельников). Кто только из выдающихся друзей-современников Петра Андреевича Вяземского здесь не побывал! Каким же образом сложилась эта удивительная плеяда?

Как полагал сам Вяземский, многое обусловили те, еще петровские перемены, когда, в наставление дворянским недорослям, не желавшим ни «науки постигать», ни служить, царь-реформатор повелел, в частности, выучить «арапа» из далекой Абиссинии инженерному делу. Понимание важности знания стало важнейшим фактором последующего расцвета культуры.
Но ведь и сам Вяземский не чувствовал поначалу склонности к «оковам службы царской». В одном из писем 1813 года Н. М. Карамзин, пользуясь прежним правом опекуна, отечески наставлял его и, в частности, увещевал не испытывать судьбу за карточным столом. «К нам писали, что вас старались обыграть в Вологде, и что в Ярославле готовят вам то же». (1813, Нижний Новгород. «Письма Н. М. Карамзина П. А. Вяземскому. Остафьевский архив»).

Когда через несколько лет Петр Андреевич хотел полностью рассчитаться по долгам, речь шла в том числе и о продаже Остафьева. Тем не менее имение, к счастью, было спасено, долги удалось уплатить отчасти хлопотами того же Карамзина.

Не случаен и у Пушкина образ карты, приносящей несчастье, – «пиковой дамы». Как известно, будущая его теща, Наталья Ивановна, приданого за дочерью давать не хотела. Именно тогда поэт сделал свой большой долг (24 тысячи рублей), который потом так и не смог погасить.

Двадцать лет – дружбы, радостей и горестей, двадцать лет творческого единства душ.

«Меж ними все рождало споры
И к размышлению влекло:
Племен минувших договоры,
Плоды наук, добро и зло,
<…>
И гроба тайны роковые…»
(А. С. Пушкин, «Евгений Онегин»)

Их сблизил прежде всего «Арзамас» – душою которого во многом оставался тот же Карамзин. Эпиграммы на Шишкова и Каченовского… Можно полагать, что именно эти поэтические вольности некоторым из них даром не прошли.
Карамзин, уже придворный историограф, не мог все-таки похвастаться прочностью своего положения. Вот еще одно его письмо, бережно хранящееся в «Остафьевском архиве». 3 августа 1819 года историк пишет П. А. Вяземскому:

«1 й департамент сената на меня сердит за то, что я написал и вручил Государю жалобу одной бедной дворянки, осужденной им (сенатом) на каторгу беззаконно: Государь рассмотрел дело, уничтожил решение сената и сделал ему выговор именным указом. Не только сенаторы, но и министр юстиции, <…> и Столыпин в гневе на историографа» («Письма Н. М. Карамзина П. А. Вяземскому. Остафьевский архив»).

Конфликт был серьезнее. Николай Михайлович не случайно стал основателем литературного направления, ставящего во главу угла внимание к личности, что неминуемо должно было вступать в противоречие, например, с формальным отношением к закону. Каковы последствия этого неудовольствия – можно лишь предполагать. Но возникает вопрос – последующая опала, настигшая людей, близких к Карамзину – Вяземского и Пушкина – являлась ли случайностью? Вопрос на сегодня – без ответа.

Иной раз требования противников карамзинского направления были вполне здравы. Так, призыв М. Т. Каченовского как можно более взвешенно подходить к изучению исторических источников нельзя не назвать справедливым.

Но поэтическая Муза почему-то именно карамзинистов почтила своим вниманием – из лагеря их условных противников, пожалуй, лишь Крылов с Грибоедовым увенчаны ее лаврами – да и те не были «шишковистами» в полном смысле слова. (Грибоедов, кстати, считал для себя весьма небесполезной дружбу с Вяземским и в соавторстве с Петром Андреевичем создал пьесу «Кто брат, кто сестра»).

Единого мировоззрения у поэтов и писателей, примыкавших к «карамзинскому» кругу, конечно, не наблюдалось. Так, например, Пушкин и Вяземский расходились во мнениях относительно «польского вопроса».
Сам образ мыслей П. А. Вяземского – несомненно, в 1820 е годы, либеральный – вызывал у Карамзина иногда нечто вроде смеха сквозь слезы. Архив хранит, например, и такое увещевание историка к молодому князю: «Между тем желаю знать, каким образом вы намерены через или в 10 лет сделать ваших крестьян свободными; научите меня: я готов следовать хорошему примеру, если овцы будут целы и волки сыты. Это и шутка и не шутка. Мысленно составляю комитет из особ либеральных и библейских…» (Письмо П. А. Вяземскому от 30 октября 1818 года. «Письма Н. М. Карамзина П. А. Вяземскому. Остафьевский архив»).

Тем не менее, несмотря на несходство политических взглядов, Петр Вяземский всегда отзывался о своем старшем родственнике уважительно и благодарно.

«Сверчок» и «Асмодей»

Молодому Вяземскому поэтический талант юного друга был очевиден. Напротив, Карамзин, поначалу тепло воспринявший первые произведения Пушкина-стихотворца, впоследствии несколько охладел к нему. Так, главы «Евгения Онегина» он называл незрелыми по содержанию, отдавая должное форме.
Кто знал, что ждет их всех в грядущем?

Именно в Остафьево Вяземский впоследствии перевезет пушкинские реликвии – и простреленный на дуэли жилет поэта, и кору с того дерева, перед которым тот стоял в роковой день…

Между тем власти оказались недовольны и самим князем. В 1821 году ему, дружески обсуждавшему когда-то с Александром I вопрос о Конституции для поляков, вдруг во время отпуска пришло предписание от графа Новосильцева не возвращаться в Варшаву. В ответ в знак протеста Вяземский отказывается от звания камер-юнкера и выходит в отставку, поселившись всё в том же любимом Остафьеве.

А что же Пушкин? После ссылки в Михайловское он остепенился лишь в малой мере. Видимо, его энергия била через край, находя в литературе наиболее достойную форму для своей грандиозной силы. Шалости, веселые пирушки «гуляке праздному», очевидно, были необходимы как одна из форм его существования. И надо ли удивляться этому – прочитав хотя бы того же «Опасного соседа» (1811) Василия Львовича, фривольную поэму, ходившую в списках:

«В юдоли сей, увы!
плач вечно близок смеха!
На быстрых крылиях веселие летит,
А горе тут как тут!..»
(В. Л. Пушкин, «Опасный сосед»)

Надо признать, что знакомство с биографиями даже дворянства тех лет заставляет удивляться обилию, например, как болезней – их серьезности, приводившей часто к смертельным исходам, – так и множеству невенчанных браков.
А в одном из писем к Вяземскому Пушкин обращается с просьбой позаботиться о крестьянке Ольге Михайловне Калашниковой с не рожденным ею еще младенцем, снабдить ее деньгами и отправить в Болдино:

«При сём с отеческою нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке, если то будет мальчик. Отсылать его в Воспитательный дом мне не хочется – а нельзя ли его покамест отдать в какую-нибудь деревню, – хоть в Остафьево. Милый мой, мне совестно, ей богу… <…>» (Письмо А. С. Пушкина П. А. Вяземскому, май 1826 года).
Вяземский приютить младенца в усадьбе, где жил с семьей, все же не решился. Мальчик, родившийся вскоре, через небольшой промежуток времени, очевидно, умер – так или иначе, судьба нам его сегодня неизвестна.

Пушкин, возможно, именно под влиянием произошедшего, пришел к мысли о необходимости скорой женитьбы – и вот снова речь заходит об Остафьеве. Предполагалось, что венчание состоится именно там. В действительности свадьба прошла в Москве, Вяземский и его супруга Вера Федоровна выступили на ней в качестве посаженных отца и матери для молодой четы.

Именно в 1830 м Пушкин впервые посещает Остафьево. Отметим, что происхождение самого названия усадьбы «крылатая молва» часто приписывает Александру Сергеевичу – легенда красивая, но нереальная. Всё очень просто – известные слова поэта слуге насчет багажа: «Оставь его, голубчик» – никак не могли быть сказаны до 1830 го года – а ведь название усадьбы намного ранее (уже во второй половине XVIII века) фигурирует в документах и письмах.

«Преданья старины глубокой»

Историей дышало здесь всё. Сама генеалогия Вяземских, считавших род от Рюрика, давала обширный материал для изучения.
Так, один из дальних родственников владельцев Остафьево, князь Афанасий Иванович Вяземский (Долгой), согласно «Дворовой тетради» (1550), был весьма беден, но, став одним из главных помощников Ивана Грозного, в период опричнины сделался боярином – а в 1570 году оказался в опале и погиб. Чем не материал для драмы? Неудивительно, что тайны прошлого полностью захватили автора «Писем русского путешественника»:

«Иоанн <…>, призвав Вяземского к себе <…>, велел между тем умертвить его лучших слуг; возвращаясь домой, Князь Вяземский увидел их трупы: не показал ни изумления, ни жалости; прошел мимо в надежде сим опытом своей преданности обезоружить Государя; но был ввержен в темницу, где уже сидели и Басмановы, подобно ему уличаемые в измене. Всех обвиняемых пытали: кто не мог вынести мук, клеветал на себя и других, коих также пытали, чтобы выведать от них неизвестное им самим» (Н. М. Карамзин, «История государства Российского. Т. IX»).

Невозможно, конечно, обойти молчанием глубочайшую связь литературной судьбы Карамзина с пушкинской музой. Николай Михайлович оканчивает «Историю…» на событиях 1611–1612 года – Смутное время, междуцарствие. Примерно этот же период привлекает и Пушкина в драме «Борис Годунов».
Приступая к трагедии о Годунове, поэт не сомневался, что тема ее будет интересна хозяевам Остафьева. Согласно одной из местных легенд, первые камни в основание дома были заложены организатором Народного ополчения Прокопием Ляпуновым, владевшим в XVII веке усадьбой. П. А. Вяземскому при этом не могла не быть интересна также история Польши. Двухсотлетие окончания Смуты также способствовало вниманию к эпохе – в 1818 году в Москве был торжественно открыт памятник Минину и Пожарскому.

Пушкин, представитель старинного дворянского рода, всегда интересовался «преданьями старины глубокой», сам являлся частью российской истории – не понимая тогда, что станет во многом и ее славой. «Арап Петра Великого», очерки Пугачевского бунта – всё это проявления внимания поэта к событиям минувшего, – и как знать, не хотел ли он когда-либо продолжить карамзинский труд.

Вдова историка, Екатерина Андреевна Карамзина, станет той, кого он призовет к себе на смертном одре – она и закроет Пушкину глаза.
Тынянов считал ее утаенной любовью Пушкина. Мы знаем о Екатерине Андреевне не так много. Тот же «Остафьевский архив» показывает, что письма свои к Вяземскому она писала по-французски. Очевидно, в первые годы женитьбы Екатерина Андреевна, подобно Татьяне, «по-русски плохо знала, журналов наших не читала…»

Приписки же ее на русском языке к детям в Остафьево просты и милы:

«Здраствуйте, маи миленькие детеночки, Сонюшка, Катинька, Андрюшенька. Как вы поживаете безъ нас? Нам без вас очень грустно. Жалитесь Богу, чтоб он сохранил вам здаровие и наше. Посылаю вам свое Материнское благословение. Ведите себя харашенько, Сонюшка и Катинька, учитесь также очень хорошо, чтоб мне весело было, как к вам приеду. Пиши мне много, Сонюшка, об себе и об милой Катиньке и Андрюше. Нежно, нежно вас обнимаю и цалую маих ангелов. Христос с вами, мои душиньки. Тверь 11, Катя (Письмо П. А. Вяземскому от 17 марта 1811 года. «Письма Н. М. Карамзина П. А. Вяземскому. Остафьевский архив»).

Позже, в 1830 е годы, в салоне Екатерины Андреевны говорили уже всегда по-русски, и в нем, единственном в Петербурге, не было карточной игры. Ее вечера, в частности, критиковал И. И. Панаев – еще одна яркая фигура времени, связующее звено между литературой пушкинской поры и уже новым «Современником».

Но этот ведущий журнал России – все-таки пушкинское детище. Можно представить себе, какая в нем могла бы появиться проза, какая поэзия и критика… Судьба решила иначе. Сам Вяземский, один, справиться с журналом не сумел.

Петр Андреевич умер за границей, в Баден-Бадене, в очень преклонном возрасте. Князь отказался от причастия, очевидно решив оправдать свое прозвище «Асмодей». Степень его горя и его вины понимал только он сам. Многие творческие планы друзей, мечты о личном счастье и о государственной службе не сбылись. Судьба распорядилась по-своему.

Но наследие поэтов сохраняется в веках, и одним из важнейших мест, где жизнь А. С. Пушкина изучается в тесной связи с историей страны, остается подмосковная усадьба Остафьево, «Русский Парнас»…