Педагогический альманах ==День за Днем==
 
написать письмо


    Главная

    Новости

    Методика

    За страницами учебников

    Библиотека 

    Медиаресурсы

    Интерпретации 

    Школьная библиотека

    Одаренные дети

    Проекты

    Мир русской усадьбы

    Экология  

    Методический портфолио учителя

    Встречи в учительской

    Статьи педагогов в журнале "Новый ИМиДЖ"

    Конкурсы профессионального мастерства педагогов

    Рефераты школьников

    Конкурсы школьников

    Альманах детского творчества "Утро"

    Творчество школьников

    Фотогалерея

    Школа фотомастерства

    Полезные ссылки

    Гостевая книга
    Sort

    Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru

      День за днем : Статьи 

      Статьи  


     
     
    Заяц Сергей Михайлович,
    кандидат филологических наук, зав. кафедрой общеообразовательных дисциплин
    Пензенского политехнического филиала Приднепровского ГУ им. Т.Г. Шевченко
    (Тирасполь, Молдова)
     
     
    Истоки романтизма в поэзии Н.С. Гумилева


    Общепринятый — после работ К. Чуковского и Ю. Тынянова о Блоке, Б. Эйхенбаума и В. Жирмунского об Ахматовой — подход к стихам как к личному дневнику поэта, как к своего рода духовной автобиографии его лирического героя мало что дает для представления о творчестве Н.С. Гумилева. Лишь единожды — в позднем стихотворении «Память» — предложивший сжатый очерк своего духового развития, он никак не может быть назван и летописцем современной ему эпохи.

    Стихов о России, о времени у Гумилева действительно так мало, что это способно озадачить. Да и те, что есть («Туркестанские генералы», «Старые усадьбы», «Старая дева», «Почтовый чиновник», «Городок», «Змей», «Мужик»), при всей точности в деталях и всей обычной для Гумилева картинности видятся скорее легендами, «снами» о России и русских людях, русской истории, нежели свидетельством очевидца.

    Бытовая жизнь словно бы не заботила поэта. Или выразимся точнее — была скучна, неинтересна ему именно как поэту.
    Почему? Гумилев сам ответил на этот вопрос:
    Я вежлив с жизнью современною,
    Но между нами есть преграда,
    Все, что смешит ее, надменную,
    Моя единая отрада.

    Победа, слава, подвиг — бледные
    Слова, затерянные ныне,
    Гремят в душе, как громы медные,
    Как Голос Господа в пустыне.  

    (
    Гумилев Н.С. Избранное. — М., 1989. — С. 272. Далее цитируется по этому изданию.)
     
    И корень, видимо, в этом. В роковой несоотносимости личных понятий поэта о правах, обязанностях, призвании человека и навязываемых, предписываемых современностью условий и требований. В том, что в душе Гумилева — и гимназиста, и путешественника, и воина, и литератора — действительно громче всех прочих, заглушая и шум повседневности, и творчество, что Блок называл «музыкой революции», гремели «слова, затерянные ныне».

    Гумилев живет, создается такое впечатление, в седой древности. «В нашем современном мире я чувствую себя гостем», — говорил поэт (Неведомская В. Воспоминания о Гумилеве и Ахматовой // Воспоминания о Серебряном веке / Сост., авт. предисл. и коммент. В. Крейд. — М., 1993. — С. 252-253.).
    По-видимому, это как раз те самые переживания, которые Гумилев передал в стихотворной форме:
    Я, верно, болен — на сердце туман.
    Мне скучно все: и люди, и рассказы.
    Мне снятся королевские алмазы
    И весь в крови широкий ятаган.
    Мой предок был татарин косоглазый
    Или свирепый гунн. Я веяньем заразы,
    Через века дошедший, обуян.
    Я жду, томлюсь, и отступают стены...
    Вот океан весь в клочьях белой пены,
    Закатным солнцем залитый гранит
    И Город с золотыми куполами,
    С цветущими жасминными садами...
    Мы дрались там... Ах да, я был убит. (С. 188)

    Он чужаком пришел в этот мир (мотив прохожего характерен для литературы Серебряного века). Но он — так, во всяком случае, кажется — еще и культивировал свою чужеродность миру, свою несовместимость и с «толпою», ее интересами, нуждами, идеалами, и с «пошлой», по его оценке, реальностью — вне зависимости от того, шла ли речь о рутине предреволюционных лет или о революционной смуте, поразившей Россию в 1917 году.

    Эту несовместимость, оригинальность поэт всячески подчеркивал и своим внешним, очень необычным видом. Вспоминает Вера Неведомская, художница, знакомая Гумилева и Ахматовой: «На веранду, где мы пили чай, Гумилев вошел из сада; на голове — феска, лишенная цвета, на ногах — лиловые носки и сандалии и к этому русская рубашка. Впоследствии я поняла, что Гумилев вообще любил гротеск и в жизни, и в костюме» (Неведомская В. Воспоминания о Гумилеве и Ахматовой. — М., 1993. — С. 245.)
     
    А вот впечатления Ирины Одоевцевой от первых встреч с Гумилевым: «...Высокий, узкоплечий, в оленьей дохе с белым рисунком по подолу, колыхавшейся вокруг его длинных худых ног. Ушастая оленья шапка и пестрый африканский портфель придавали ему еще более необыкновенный вид»; «трудно представить себе более некрасивого, более особенного человека»; «... некрасивый, но очаровательный» (Одоевцева И.В. На берегах Невы. — М., 1988. — С. 15-36.).

    Очень необычно было и лицо Николая Степановича, что не раз подчеркивали его современники. «Продолговатая, словно вытянутая вверх голова, с непомерно высоким плоским лбом. Волосы, стриженные под машинку, неопределенного цвета. Жидкие... брови. Под тяжелыми веками совершенно плоские глаза», — вспоминает Одоевцева (Одоевцева И.В. На берегах Невы. — М., 1988.— С. 21.). «У него было очень необычное лицо: не то Би-Ба-Бо, не то Пьеро, не то монгол, а глаза и волосы светлые, умные, пристальные глаза слегка косят. При этом подчеркнуто церемонные манеры, а глаза и рот слегка усмехаются; чувствуется, что ему хочется созорничать и подшутить», — писала Неведомская (Неведомская В. Указ. соч. — С. 245.).
    Литератор Б.М. Погорелова в своем очерке «Валерий Брюсов и его окружение» не смогла не упомянуть о «незабываемом впечатлении», которое произвело на нее знакомство с Гумилевым: «Все в нем изумляло. Казалось, он как-то шире и выше обыкновенных людей. Происходило это, вероятно, от иного, не московского, и даже не российского покроя одежды. Разговор его тоже не был похож на то, что обычно интересовало писателей, по-будничному беседовавших между собой... Гумилев... неожиданно и сразу заговорил о... буре, которая поднялась, когда он плыл в последнее воскресенье на заокеанском пароходе, об острове Таити, о совершенстве телосложения негритянок, о парижском балете» (Погорелова Б.М. Валерий Брюсов и его окружение // Воспоминания о Серебряном веке. — M., 1993. — С. 38.).

    Несовместимость Гумилева с реальностью была такого рода, что исключала не только похвалы реальности, но и порицания ее. Вот почему стихи с самого начала стали для Гумилева не способом погружения в жизнь, а способом защиты, ухода от нее; поэт сооружал свою уникальную, ни на кого не похожую действительность. Не средством познания действительности, а средством восполнения того, что действительность не дает. Совершенство стиха рано было осознано Гумилевым как единственно приемлемая альтернатива жизненным несовершенствам, величавость и спокойствие искусства противостояли в его глазах всяческой (политической, бытовой и прочей) суете, а пышная яркость и многоцветье поэтических образов контрастировали с грязновато-серенькой обыденностью. В какой-то степени поэтическое творчество Гумилева явилось тем искусством, в котором воплощалась красота, та самая красота, способная преобразить человека.

    Гумилев не был бы Гумилевым, если бы и жизнь свою не попытался построить на контрасте с тем, чем удовлетворяется и что желает большинство. Его путешествия в Африку, его хлопоты о цеховой солидарности поэтов и даже его участие в боевых действиях на Восточном и Западном фронтах Первой мировой войны тоже можно расценить как своего рода бегство от предписываемой обществом линии поведения и томящей скуки (он как бы стремился быть прохожим ни на кого не похожим).

    Африка занимала особое место в жизни и творчестве поэта. Стремление к неведомому, сопряженному подчас с опасностями, сопровождало Гумилева всю жизнь. С ранних лет его манят Восток, Африка, путешествия в тропические страны и даже желание достать парусный корабль и плавать на нем под черным флагом древних пиратов.

    В детстве Гумилев читал много приключенческой литературы: произведения Жюля Верна, Майн Рида, Фенимора Купера. Все эти книги влекли его в дальние страны, манили романтикой подвига.

    В.И. Немирович-Данченко в очерке, посвященном памяти Гумилева, вспоминал, что поэт всегда тосковал по солнечному югу, вдохновившему его «заманчивыми далями». «Если бы поверить в перевоплощение душ, — писал мемуарист, — можно было бы признать в нем такого отважного искателя новых островов и континентов в неведомых просторах великого океана времен, как Америго Веспуччи, Васко де Гаму, завоевателя вроде Кортеса и Визарро... Он был бы на своем месте в Средние века. Он опоздал родиться лет на четыреста! Настоящий паладин, живший миражами великих подвигов. Он пытал бы свои силы в схватках со сказочными гигантами, на утлых каравеллах в грозах и бурях одолевал неведомые моря» (Меньшиков В. Поэт — гражданин Гумилев // Герои и антигерои Отечества / сост. В.М. Забродин. — М., 1992. — С. 231.).

    В 1906 году после окончания гимназии Гумилев едет в Париж, где слушает в Сорбонне курс французской литературы. Большое впечатление на Гумилева произвела выставка живописных полотен Поля Гогена, французского художника, большую часть жизни прожившего на островах Таити. Гумилев посвятил творчеству Гогена статью «Два салона» и еще больше загорелся мечтой побывать в краю, о котором давно грезил, — в Африке. Тайно от родителей он отправляется в первое свое путешествие, собравшись посетить Константинополь, Измир, Порт-Саид, Каир. С этих пор Африка заняла чрезвычайно важное место в его судьбе и творчестве. Она наполнила его душу новыми, необычайно острыми впечатлениями, укрепила уверенность в себе, подарила редкостные ощущения и образы. Во время второго путешествия (1908 г.) Гумилев побывал в Египте, в третьем — достиг (1909 г.) Абиссинии, где собирал местный фольклор, преображая его в самобытные песни («Пять быков», «Занзибарские девушки»). Наиболее значительной была последняя, четвертая поездка. В 1913 году поэт был руководителем экспедиции, посланной в Абиссинию Российской академией наук; Гумилев привез оттуда этнографические коллекции. Существует и «Африканский дневник» Гумилева.

    Даже близкие поэту люди порой иронизировали над его «африканскими страстями». Между тем никто из русских поэтов не воспел, как он, Африку, не передал так зримо и рельефно ее неповторимый колорит. Не оценил ее своеобразную душу. Помимо стихотворений, рассеянных по разным сборникам (цикл «Абиссинские песни», «Африканская ночь» и др.), Гумилев посвятил африканской теме книгу «Шатер» (1921). В стихотворении, открывающем сборник, он писал:
    Оглушенная ревом и топотом,
    Облеченная в пламя и дымы,
    О тебе, моя Африка, шепотом
    В небеса говорят серафимы.

    Про деяния свои и фантазии,
    Про звериную душу послушай,
    Ты, на древе древней Евразии
    Исполинской висящей грушей.

    Обреченный тебе, я поведаю
    О вождях в леопардовых шкурах,
    Что во мраке лесов за победою
    Водят полчища воинов хмурых;

    О деревнях с кумирами древними,
    Что смеются улыбкой недоброй,
    И о львах, что стоят над деревнями
    И хвостом ударяют о ребра (385).

    Критика ехидно назвала сборник рифмованным путеводителем по Африке, игнорируя изумительную образность и глубокую поэтичность каждого стихотворения, где простое географическое название влечет за собой целую цепь разнообразных картин и ассоциаций. Даже отдельные строфы из этих стихотворений дают представление о многокрасочной палитре автора:
    Целый день над водой, словно стая стрекоз,
    Золотые летучие рыбы видны ,
    У песчаных, серпами изогнутых кос
    Мели, точно цветы, зелены и красны.

    («Красное море») (387)
     

    Сфинкс улегся на страже святыни 
    И с улыбкой глядит с высоты
    Ожидая гостей из пустыни,
    Которых не ведаешь ты.

    («Египет») (389)
     
    Блещут скалы, темнеют под ними внизу
    Древних рек каменистые ложа,
    На покрытое волнами море в розу,
    Ты промолвишь, Сахара похоже.

    («Сахара») (392)

    Поный тайн и экзотики, знойного солнца и неведомых растений, удивительных птиц и животных, африканский мир в стихах Гумилева пленяет щедростью звуков и буйной яркостью цветов («Судан», «Абиссиния», «Замбези», «Экваториальный лес», «Нигер» и др.). Читатель становится непросто участником и зрителем, он вплетается всем своим естеством в удивительный мир африканской культуры.

    Африканская поэма «Мик» — еще одно выражение любви поэта к далекому континенту. История маленького абиссинского пленника по имени Мик, его дружба со старым павианом и белым мальчиком Луи, их совместный побег в город обезьян, где Луи избирают царем, дальнейшие приключения Мика — все это воссоздано Гумилевым в полусказочной форме. Можно говорить о создании своеобразного гумилевс-кого мифа. Не будем забывать, что мифотворчество не только характерно для эпохи рубежа веков, но являлось сущностным проявлением мировой культуры в целом (Ф. Ницше, А. Рембо, М. Волошин, Андрей Белый и др.).

    Если в стихах Гумилева Африка предстает в поэтически приподнятом виде (иногда, правда, не без добродушно-иронической интонации), то «Дневник» писателя представляет собой репортерски четкое и вместе с тем колоритное изложение деталей путешествия. Здесь и рассказ о ловле гигантской акулы в Красном море, и описание судопроизводства в Дире-Дауа, и впечатление от театрального действа в Хараре. Местами это изумительные по стилю образцы художественной прозы.

    Следует особо оговориться, что не в стихах Гумилева, не в его прозе не проглядывает, как это не раз отмечалось в тенденциозной критике (С.И. Пинаев. Над бездонным провалом в вечность... Русская поэзия Серебряного века. Пособие для старшеклассников и абитуриентов. — М., 2001. — С. 89.), поза колонизатора, ницшеанца и пр. Что же касается приводимого в этой связи четверостишия из «Африканской ночи»:
    Завтра мы встретимся и узнаем,
    Кому быть властелином этих мест;
    Им помогает черный камень,
    Нам — золотой нательный крест (268),
    то это лишь стилизация настроения тех европейцев, так сказать, белых людей, кто пришел в Африку с амбициями завоевателя и феодального владыки. Истинная же позиция Гумилева проявляется в последних строках «Невольничьей», и в его суждении о намечающемся позорном разделе европейскими государствами «древней прославленной Абиссинии», которая все же «остается независимой еще много веков, чего, конечно, заслуживает вполне».
    Можно только восхищаться любовью русского поэта, путешественника к великому Югу, его людям и культуре. До сих пор в Эфиопии сохраняется добрая память о Н.Гумилеве. Африканские стихи Гумилева, вошедшие в сборник «Шатер», и точная проза дневника — дань его любви к Африке.

    Конечно, нельзя не упомянуть о литературной деятельности Гумилева, о его творческих взглядах, говоря об истоках романтизма в его поэзии. Акмеизм, безусловно, повлиял на развитие романтических мотивов в творчестве поэта.

    В начале 1910-х годов Н. Гумилев стал вместе с Сергеем Городецким основателем новой литературной школы.
    Будучи новым поколением по отношению к символистам, Гумилев и его единомышленники (А.Ахматова, С.Городецкий, О.Мандельштам, М.Зенкевич, В.Нарбут) были сверстниками футуристов, поэтому их творческие принципы формировались в ходе эстетического размежевания с теми и с другими.

    Из разных предложенных поначалу названий прижилось несколько самонадеянное «Акмеизм» (от греч. acme — высшая степень чего-либо, расцвет, вершина, острие). Во многом принципы акмеизма родились в результате теоретического осмысления Гумилевым собственной поэтической практики. Помимо дореволюционной лирики принципы акмеизма воплотились в стихотворениях предпоследнего сборника поэта «Шатер».

    Акмеизм, по мысли Гумилева, есть попытка заново открыть ценность человеческой жизни, отказавшись от «нецеломудренного» стремления символистов познать непознаваемое. Действительность самоценна и не нуждается в метафизических оправданиях. Простой предметный мир должен быть реабилитирован, он значителен сам по себе, а не только тем, что являет высшие сущности (это не значит, что акмеисты отрицали высшие сущности, просто-напросто их вспоминание всуе предусудительно).

    Главное значение в поэзии приобретает, по мысли теоретиков акмеизма, художественное основание многообразного и яркого земного мира. Отразить внутренний мир человека, его телесные радости, отсутствие сомнений в себе, знание смерти, бессмертия, Бога и пророка, а также облечь жизнь в достойные и безупречные формы искусства — такова мечта акмеистов.

    «Место действия» лирических произведений акмеистов — земная жизнь, источник событийности — деятельность самого человека. Лирический герой акмеистов — не пассивный созерцатель жизненных мистерий, а устроитель и открыватель земной красоты.
    Акмеисты избегали туманных иносказаний, мистики символистов и стремились к точности и четкости изображаемого, объективности, мужественности, реализму подробностей и деталей.

    Новое течение принесло с собой не столько новизну мировоззрения, сколько новизну вкусовых ощущений: ценились такие элементы формы, как стилистическое равновесие, живописная четкость образов, точно вымеренная композиция, отточенность деталей.

    Противоположность символизму, проникнутому «духом музыки», акмеизм был ориентирован на перекличку с пространственными искусствами — живописью, архитектурой, скульптурой. Тяготение к трехмерному миру сказалось в увлечении акмеистов предметностью: красочная, порой даже экзотическая деталь, могла использоваться в чисто живописной функции. Все особенности акмеистической поэзии отразились в творчестве Н. Гумилева, и особенно в его романтических произведениях. Многоцветность, описательность, совершенство формы, экзотичность стихов Гумилева — прямое следствие его принадлежности к акмеистическому течению.

    Создание нового литературного движения, акмеизма, это тоже (как и путешествие в Африку, и участие в мировой войне) своего рода риск, очень смелый жизненный шаг, а когда представляешь жизнь Гумилева, то трудно освободиться от ощущения неких фантастических его склонностей. Можно говорить о создании мифа, сутью которого является правда жизни, своеобразно понимаемая поэтом.

    В Африке он пролезал через узкий ход пещеры, застрять в котором значило замуровать себя заживо. На войне участвовал в самых страшных маневрах. Вера Неведомская писала: «В характере Гумилева была черта, заставлявшая его искать и создавать рискованное положение хотя бы лишь психологически. Помимо этого у него было влечение к опасности чисто физической. В беззаботной атмосфере нашей деревенской жизни эта тяга к опасности находила удовлетворение только в головоломном конском спорте. Позднее она потянула его на войну. Гумилев поступил добровольцем в лейб-гвардии Уланский полк. Не было опасной разведки, в которую он бы не вызвался. Для него война была тоже игрой — веселой игрой, где ставкой была жизнь» (Неведомская В. Указ. соч. — С. 247-248.).

    Многочисленные поездки в Африку, загадочные, нецивилизованные земли, сражения на фронтах Первой мировой войны, активнейшее участие в литературной жизни начада XX века — все это, конечно, обогатило и расцветило яркими красками и судьбу, и поэзию Гумилева.
     
    Но вот парадокс: исключительные по характеру и по силе жизненные впечатления и тут ложились в стих не непосредственно, а предварительно трансформировались, очищались от «сора», от подробностей, претворялись в легенду, в «сон» и о войне, и об Африке.

    Стихи, написанные Гумилевым в действующей армии, дают, конечно, представление о патриотическом чувстве поэта, но — как, впрочем, и его прозаические «Записки кавалериста» — почти ничего не говорят о страшном «быте» войны, ее крови и грязи. Эта история не вписывалась в поэтическую историю, и потому о ней нет упоминания.

    Равным образом не обязательно было и участвовать в научных экспедициях, в пеших походах по Африке, чтобы рассказать о ней в стихах, мало с чем в русской поэзии сравнимых по звучности и яркой живописности, но на удивление лишенных эффекта личного присутствия (здесь поэт как бы отталкивается от символизма, где личное участвует в событиях, порой, чрезмерно):
    Я на карте моей под ненужною сеткой
    Сочиненных для скуки долгот и широт,
    Замечаю, как что-то чернеющей веткой,
    Виноградной оброненной веткой ползет.
    А вокруг города, точно горсть виноградин,
    Эта — Бусса, и Гомба, и царь Тумбукту,
    Самый звук этих слов мне, как солнце, отраден,
    Точно бой барабанов, он будит мечту (282).
    Похоже, что опыт — даже такой экзотический, и в самом деле не столько насыщал поэта, сколько будил его мечту, возвращал в древний мифологический сон, в котором бродил поэт-романтик, читая приключенческие романы. Похоже, что в окопах, и под развесистой сикоморой, и на улочках Генуи, и на собраниях «Цеха поэтов», и в промороженных коридорах Дома искусств он грезил наяву — совсем так, как грезил наяву «колдовской ребенок, словом останавливавший дождь» (Первое, начальное «Я» поэта, по его признанию, в стихотворении «Память»), как грезили наяву «бездомный, бродячий» певец в «Пути конквистадоров», «юный мак» в «Романтических цветах», «странный паладин с душой, измученной нездешним» в «Жемчужинах», «паломник» в «Чужом небе» и так далее и так далее — вплоть до пассажира в «Заблудившемся трамвае», что мечется по Неве «через Нил и Сену» прямиком «в зоологический Сад планет»...
    Стоит только дать волю грезе —
    И кажется — в мире, как прежде, есть страны,
    Куда не ступала людская нога,
    Где в солнечных рощах живут великаны
    И светят в прозрачной воде жемчуга.

    И карлики с птицами спорят за гнезда,
    И нежен у девушек профиль лица...
    Как будто не все пересчитаны звезды,
    Как будто наш мир не открыт до конца! (303)

     
    Стоит только дать волю грезе — и начинается карнавальная смена то ли масок, то ли жребиев: «Я конквистадор в панцире железном...», «Однажды сидел я в порфире златой. Горел мой алмазный венец...», «...я забытый, покинутый бог, созидающий, в груде развалин старых храмов, грядущий чертог», «...Я попугай — с Антильских островов...», «Древний я открыл храм из-под песка, Именем моим названа река, И в стране озер пять больших племен Слушались меня, чтили мой закон»...

    Гумилев был всю жизнь романтиком, искателем приключений, поэтому и романтические мотивы (мотив «Музы Дальних Странствий», экзотическая тема, тема любви, тема одиночества) не уходили из его творчества. Да, многие стихи поздних сборников Гумилева выражали взгляд на вполне земные процессы. И все-таки вряд ли можно говорить даже о позднем творчестве Гумилева как о «поэзии реалистичной» (Бронгулеев В.В. Африканский дневник Н. Гумилева // Наше наследие. — 1988. — № 1. — С. 87.). Он сохранил и здесь романтическую исключительность, причудливость душевных процессов. Но именно таким бесконечно дорого нам слово Мастера.
     


    "Русский язык и литература для школьников" . - 2014 . - № 3 . - С. 11-20.
     
     




    © 2006 - 2018 День за днем. Наука. Культура. Образование