Педагогический альманах ==День за Днем==
 
написать письмо

    Главная

    Новости

    Методика 

    За страницами учебников

    Библиотека

    Медиаресурсы 

    Школьная библиотека

    Подготовка к ЕГЭ, ГИА

    Одаренные дети

    Проекты

    Мир русской усадьбы

    Экология

    Методический портфолио учителя

    Встречи в учительской

    Творчество педагогов

    Статьи педагогов в журнале "Новый ИМиДЖ"

    Конкурсы профессионального мастерства педагогов

    Творческие страницы

    Рефераты школьников

    Конкурсы школьников

    Альманах детского творчества "Утро"

    Творчество школьников

    Фотогалерея

    Школа фотомастерства

    Доска объявлений

    Полезные ссылки

    Гостевая книга
    Sort

    Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru

      День за днем : Статьи 

      Статьи  


     
     
    Лев АННИНСКИЙ, обозреватель журнала «Родина»
     
    Радость и нежность
     
     
    700 лет со дня рождения — вполне достойная дата, чтобы выяснить, какой характер был у юбиляра. Тем более, что суждений накоплены горы — о великом старце, игумене Русской Земли, прижизненная и посмертная слава которого была выше его официального статуса. Обо всём этом можно прочесть в обильных нынешних исследованиях (не пропустив романа Дмитрия Балашова «Симеон Гордый»), можно — в повести Бориса Зайцева «Преподобный Сергий Радонежский» (издана в 1925 году в Париже), можно же — добыв в книгохранилищах житие Сергия, составленное после его кончины Епифанием и отмеченное такой проникновенностью, что автор был вписан в народную память под именем Епифания Премудрого, а иные ценители даже сочли его «первым профессиональным русским писателем».

    Тем не менее, при всей этой лучезарности — облик Сергия сохраняет некую загадочность, и очередные биографы задают всё тот же вопрос: кто же он был? — перечисляя возможные варианты.
    Варианты малосовместимые. Отшельник, в унисон московским старцам вынашивавший православную патриотическую идеологию Руси. И он же — деятель церкви, участвовавший в её практической борьбе за влияние. Хотя всю жизнь оставался простым игуменом (да и на это едва согласился) и куда больше склонен был к монашеской отрешённости, чем к архиерейской ответственности.

    Где пребывал душой? В «антониевском» отшельничестве или в «феодосиевском» общежительстве (оба термина общеприняты в церковном обиходе)?
    Я отвечаю: и там, и тут. В зависимости от ситуации, менявшейся драматично и непредсказуемо.

    Время ему выпало — беспощадное до кровожадности и непредсказуемое по интрижности: смена эпох, перехват властей, Русь в равновесии с Ордой... Смертельных схваток хватало и в уходящей эпохе: от Каялы до Куликова Поля и от Дюденёвой рати до рати на Воже. В памяти истории остаются именно такие кровоточащие вехи, но надо же понять, как шла жизнь — повседневная и привычная — между смертельными точками.

    А жизнь шла. Ордынская власть не только не вмешивалась в дела русской православной церкви, но и духовным состоянием подвластных племён не была особо озабочена. И что важно: эта терпимость шла от Чингис-хана! Терпимость к верованиям и обычаям племён и народов, оказавшихся под общей властью.

    Когда перемена власти в верхах осуществилась, русское многонациональное государство унаследовало эту ордынскую традицию, и мы это наследие имеем сейчас. К счастью... Но пока шла драма передела, ситуация менялась безжалостно. И созрела ситуация не потому, что князья и ханы не захотели поделить ресурсы (дань) и какая-нибудь ханша Тайдула стала ловчить с ярлыками, — а потому что в толще русских накапливалась жизненная энергия, которая должна была найти выход, а в толще татар энергия единоправия фатально иссякала. Орда развалилась не потому, что русские восстали, она иссякла от своей собственной замятии, и не очень нужен был финальный ярлык Менгу-Тимура, чтобы Орду «закрыть» — формальное закрытие произошло при равенстве сил, через сто лет после Куликовской битвы: постояли на Угре, постреляли через реку и разошлись. Кончилась формальная власть Орды на этом Евразийском пространстве.

    А эти последние сто лет?.. Я думаю: почему, когда после Куликова Поля Тохтамыш взял Москву и в наказание сжёг, — ему это как-то «простили»? Да потому что он формально всё ещё был главой общего государства. Но когда невесть откуда взявшийся темник Мамай полез пробовать силы — ему не простили, и врезали, и осталась Куликовская битва знаком великого самоутверждения Руси.

    Епифаний в финале Жития пишет о Сергии: «Отцам отец и учителям учитель, пастырям пастырь, игуменам наставник, мнихам начальник... сущий вождь...» Вождь... Слово вроде бы из какой-то другой драмы. Вождь появляется негаданно: вчера был... ефрейтор какой-нибудь, или ссыльнопоселенец, или недоучившийся юрист... или кто угодно, на кого падёт молниеносный перст истории — и удержит во главе масс вождём... впоследствии обожествлённым или проклятым, это уж как судьба ляжет... — но принявшим молниеносный удар истории.

    Вот и почувствовал этот удар игумен-отшельник Сергий и благословил князя Дмитрия на рать. Отдал двух воинов: Ослябю и Пересвета, вооружил духом на поединок с Челубеем... И вписал своё имя в воинскую летопись Руси...

    ...И это — тот самый мальчик Варфоломей, который просил случайно встреченного старца помочь в одолении грамоты... А потом ушёл в Радонежский бор, к медведям и лисам... И основал обитель: выстроил деревянную церковку. И стал жить, отказываясь принимать подаяние и кормясь своим трудом...
    Ещё двенадцать лет он прожил после Куликовской битвы тихо и праведно. И причислен был к лику святых, кажется, сразу после упокоения. Так и не сочтя себя героем...

    Героем его сочли потомки. Вплоть до сего дня пишут о нём поэты как о герое, одолевшем поганых врагов и вознёсшем молитву за державу, покаравшую тех, кто не был зван.

    Я не могу разделить сегодня такого отношения к татарам, но отдаю должное искренности поэтов, чьи сердца звучат в унисон тогдашним колоколам. Мне преподобный Сергий ближе в другом поэтическом преломлении. Например, в сонете Владимира Соловьёва:
    Весь день из рук не выпускав пилы,
    Вдали соблазнов суетного мира,
    Простой чернец, без церкви и без клира,
    Молюсь в лесу, среди туманной мглы.

    Заря зажгла сосновые стволы,
    Запахло земляникой; стало сыро...
    Звучи, звучи, вечерняя стихира
    Под тихое жужжание пчелы.

    Ветха фелонь, чуть тлеет ладан скудный.
    Вдали сияют ризой изумрудной
    Луга в благоухающих цветах,

    Мой храм наполнен мёдом и смолою.
    Пречистая! склонившись к аналою,
    К тебе взывает юноша-монах.
    Автор сонета — внук и полный тёзка великого русского философа. Историк. И поэт. Меня несколько смущает последняя строчка, отдающая католическим привкусом (в отличие от великого деда, внук исповедовал католичество, за что и был в 1931 году репрессирован советской властью). Но сам сонет поразительно передаёт неослабевающее присутствие Сергия в русской жизни: ощущение природной чистоты, далёкой от лжи и злобы.

    Тихая и непоколебимая вера.
    Радость и Нежность, укрытые в родной чащобе.

     
    "Родина" .- 2014 . - № 5 . - С. 110.
     
     
     




    © 2006 - 2018 День за днем. Наука. Культура. Образование