Педагогический альманах ==День за Днем==
 
написать письмо

    Главная

    Новости

    Методика

    За страницами учебников 

    Библиотека 

    Медиаресурсы 

    Школьная библиотека

    Подготовка к ЕГЭ, ГИА

    Одаренные дети

    Проекты

    Мир русской усадьбы

    Экология

    Методический портфолио учителя

    Встречи в учительской

    Творчество педагогов

    Статьи педагогов в журнале "Новый ИМиДЖ"

    Конкурсы профессионального мастерства педагогов

    Творческие страницы

    Рефераты школьников

    Конкурсы школьников

    Альманах детского творчества "Утро"

    Творчество школьников

    Фотогалерея

    Школа фотомастерства

    Доска объявлений

    Полезные ссылки

    Гостевая книга
    Sort

    Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru

      День за днем : Статьи 

      Статьи  


     

    Л.Н. Целкова (Москва)
    доктор филологических наук,
    профессор филологического факультета МГПУ

    Теория и практика русской революции в изображении Пастернака и Набокова
     
    Ключевые слова: Набоков, Пастернак, «Дар», «Доктор Живаго», русская революция октября 1917 года.
     
     
    Роман «Доктор Живаго» выходит в свет в 1956 г. и почти сразу же переводится на многие языки. Через год он становится вторым в списке мировых бестселлеров после романа другого русского писателя «Лолиты» Набокова. А еще через год перемещается на первое место.

    «Я уже говорил тебе, — писал Пастернак Ольге Фрейденберг 13 октября 1946 г., — что начал писать большой роман в прозе. Собственно, это первая настоящая моя работа. Я в ней хочу дать исторический образ России за последнее сорокапятилетие, и в то же время всеми сторонами своего сюжета, тяжелого, печального и подробно разработанного, как, в идеале у Диккенса или Достоевского, эта вещь будет выражением моих взглядов на искусство, на Евангелие, на жизнь человека в истории и на многое другое»1.

    Романом «Доктор Живаго» Пастернак идеологически отсекал себя от всей современной советской литературы, и делал это сознательно. «... До такой степени весь я не в тоне современности, до того сам я сознаю и чувствую себя среди остальных белою вороной. И я совсем не говорю, что они плохи, что советская нынешняя литература бледна, наоборот, наверное, она очень хороша — говорю это совершенно искренне, наверное, так именно и надо, таков дух времени. Но я не могу последовать за нею: при всей моей прирожденной и былой демократичности и революционности в жизни, нормах поведения и поступках, совсем другие силы управляют мною, когда я прихожу к искусству» (10: 73).

    В лице Набокова роман сразу же после появления нашел самого убежденного, самого последовательного и непримиримого критика. Эта критика рассыпана по письмам, интервью и устным высказываниям, которые сохранили в памяти современники. «Никак не отделаться от впечатления, что пастернаковские словечки и имена, при всей эстетической несовместимости двух писателей, навязчиво преследовали Набокова, хотя, разумеется, в памяти крепче сидят его «строгие оценки»2, — замечает Иван Толстой, ссылаясь, в частности, и на книгу о Набокове американского слависта Роберта Хьюза, собравшего по набоковским книгам все упоминания «Доктора Живаго». Где причина этого неравнодушного волнения? Что так задело Набокова в романе Пастернака? Можно утверждать, что это не борьба за первое место в списке мировых бестселлеров, которую Пастернак в конечном счете выиграл, и даже не Нобелевская премил. Мировой славе Набокова ничуть не помешала мировая слава Пастернака. Может быть, это ореол мученика, витавший вокруг личности Пастернака после публикации романа, которому любой писатель мог бы позавидовать? Но и эту причину нужно признать неубедительной.

    Все высказывания Набокова по поводу «Доктора Живаго» подтверждают, насколько он был глубоко уязвлен романом Пастернака. В порыве яростного неприятия он даже выдвинул предположение о том, что советские власти «специально» предприняли травлю писателя, чтобы успешнее продавать его книги на Западе и получать за это деньги для своей политической агитации3.

    Борис Пастернак создал роман о судьбах русской революции. И такой же по масштабу и по задачам роман мы находим у Набокова. Это «Дар», появившийся в печати в полной редакции всего на четыре года раньше (в 1952 г.), но не встретивший всемирного отклика, какой последовал за публикацией романа Пастернака. Интересно сравнить эти два романа.

    Все слои русского общества в их сложном переплетении представлены в «Докторе Живаго». С предельной достоверностью изображая события революции 1917 года и гражданской войны, автор прозревает их будущую роль в становлении нового советского режима, в судьбах отдельных личностей и в ходе всего исторического развития страны. «Это мое суждение о нашей протекшей жизни, о судьбе нашего поколения, о странной попытке бесчеловечным образом построить человеческое счастье, основу личности заменяя хвастливой и слепой механичностью» (10: 157), — писал Пастернак в 1956 г. Автор характеризовал главного героя так: «Герой — Юрий Андреевич Живаго, врач, мыслящий, с поисками, творческой и художественной складки, умирает в 1929 году»4.

    Начало событий, изображенных в романе, датируется ноябрем 1911 г. Именно глазами Живаго читатель видит происходящее в стране на протяжении двадцати лет и с его помощью осмысливает все неожиданные повороты истории. Герой проходит путь от романтического ожидания революции до глубокого разочарования в самой ее идее, от восхищения свершившимся переворотом до протеста против последующего духовного и физического насилия над народом. Писатель показывает, как постепенно, день за днем открывается истинное значение событий октября семнадцатого года. «Таким новым была война, ее кровь и ужасы, ее бездомность и одичание. ...Таким новым была революция, не по-университетски идеализированная под девятьсот пятый год, а эта, нынешняя, из войны родившаяся, кровавая, ни с чем не считающаяся солдатская революция, направляемая знатоками этой стихии, большевиками», — думает Юрий Живаго (4:160). В первые месяцы после октября семнадцатого года Тоня и Юрий Живаго еще надеются пережить трудное время, как-то выйти из положения, предполагая, что все происходящее временно. Но очень скоро наступает прозрение. Живаго, работающий в это время в больнице, начинает видеть жизнь в ее суровости и жестокости. «Он считал себя и свою среду обреченными. Предстояли испытания, может быть, даже гибель» (4:182). Но вначале ввиду величия происходящего гибель не пугает его. «Это история. Это бывает раз в жизни» (4: 188), — говорит о революции Николай Николаевич Веденяпин, и Живаго согласен с ним. Символично то, что декрет об образовании Совета Народных Комиссаров, установлении в России советской власти и диктатуры пролетариата Живаго читает во время метели, стоя под снегом. «Мело, мело по всей земле / Во все пределы...» — строки из стихотворения Юрия Живаго метафорически воссоздают стихию революционного времени. «Величие и вековечность минуты потрясли его и не давали опомниться» (4: 191).
    Именно эта сцена больше всего возмутила Набокова своим, как он считал, фальшивым пафосом. Он называет изображаемый в ней снег «бутафорским», обвиняет Пастернака в том, что тот не заметил февральской революции и не выделил ее как исторически необходимую. «Мне нет дела до "идейности" плохого провинциального романа — но как русских интеллигентов не коробит от сведения на нет Февральской революции и раздувания Октября (чему, собственно говоря, Живаго обрадовался, читая под бутафорским снегом о победе советов в газетном листке?)»5. По некоторым замечаниям Набокова можно сделать вывод, что сам он не имел четкого представления о том, что происходило в стране после революции, и не предполагал, по какому пути могла и должна была пойти Россия после февраля.

    Живаго лишь постепенно начинает понимать, что принесла с собой большевистская революция. Она уничтожает не только ту среду, к которой принадлежит герой, но вообще право личности самой выбирать свой путь и не подчиняться никаким «диктатурам». Покинувший в 1919 г. Россию, Набоков не может простить Пастернаку того, что его герой не сразу отрицает октябрьскую революцию 1917 года, что это происходит с ним, как и со многими русскими интеллигентами, оставшимися в России, как и с самим Пастернаком, лишь постепенно. Однако, с точки зрения Пастернака, у оставшихся в России не было выхода. В лице Пастернака Набоков, возможно, видел и свою несбывшуюся судьбу. Вопрос, заданный им Белле Ахмадулиной при свидании в Монтре за три месяца до смерти, очень важен для понимания его отношения к Пастернаку: «А может, мне не следовало уезжать из России?»6 Набоков читал роман Пастернака пристрастно, внимательно, придирчиво. Речь шла об исторической миссии, возложенной на писателя, о его ответственности за судьбу страны, народа, о его литературном подвиге, о правде, которая должна была прозвучать в его произведении.

    В «Даре» разоблачалась, высмеивалась, уничтожалась идея русской революции, провозглашенная шестидесятниками. Такую же задачу поставил перед собой Пастернак, но уже на этапе исторического осуществления революции он показал, что повлекла за собой ее практика. Свою задачу, с точки зрения Набокова, Пастернак выполнил плохо: «...пусть он до краев полон гуманизма, но жалок с точки зрения искусства и банален по мысли», — писал он о романе Пастернака своему издателю7. Его не устраивало в романе многое, а точнее сказать, все: повторения, подслушивания, нарочитые совпадения.

    И женщина, по его мнению, не та, и герой не тот, и идея ложная, и много литературных нелепостей. «На мой вкус это — неуклюжая и глупая книга, мелодраматическая дрянь, фальшивая исторически, психологически и мистически, полная пошлейших приемчиков (совпадения, встречи, одинаковые ладонки). Социологу, может быть, это и интересно; мне же тошно и скучно», — писал Набоков Владимиру Маркову 21 сентября 1958 г.8 Действительно, вся сюжетная канва романа построена на загадочных совпадениях, предсказаниях и неожиданных встречах. Судьба несколько раз сталкивает Юрия и Лару в роковых ситуациях задолго до их знакомства.

    Получалось, что место Набокова занял тот, кому был завязан рот, тот, кто случайно остался не уничтоженным при тоталитарном режиме. «Набоков Пастернаку, будем говорить прямо, завидует — как и должно быть. Несмотря на весь свой талант, он не может не чувствовать духовной высоты Пастернака, и, хотя он притворяется, что на такие вещи плюет, внутри его это скребет», — писал Владимир Марков Глебу Струве 14 июля 1959 г.9

    Пространные и язвительные отзывы Набокова о романе Пастернака (хотя, нужно сказать, многие замечания о художественных просчетах автора были точны, но тем не менее они не умаляли исторического и политического значения романа) свидетельствовали о том, что он его читал все-таки предвзято. «Меня интересует только художественная сторона романа. И с этой точки зрения "Доктор Живаго" — произведение удручающее, тяжеловесное и мелодраматичное, с шаблонными ситуациями, бродячими разбойниками и тривиальными совпадениями»10. В «Докторе Живаго» ставился вопрос о ценности отдельной личности, ее уникальности, ответственности за свою жизнь и за жизнь своих близких. Писатель говорил своим романом, что нельзя бросать под колеса истории, для проверки истинности той или иной теории, живую жизнь. Его роман подвергал сомнению справедливость и историческую закономерность кровавых революций, и в этом смысле он был продолжением традиций русской литературы XIX века: холодным, безжизненным теориям противопоставлялся поток живой жизни. «Переделка жизни!.. Она сама, если хотите знать, непрерывно себя обновляющее, вечно себя перерабатывающее начало, она сама вечно себя переделывает и претворяет, она сама куда выше наших с вами тупоумных теорий», — заявляет Юрий Живаго (4: 336). По этой теории человек должен быть «сыт» общими идеями и готовиться к будущей прекрасной жизни всех, а не жить сегодня. Духовное развитие жизни, являющееся не только личною, но и общечеловеческой ценностью, при новой власти не могло продолжаться. Это была жестокая практика революции, отличающаяся от ее романтической теории, призывающей жертвовать жизнью ради идеи. В романе было показано, что революция низводит человека до уровня раба, работающего для осуществления ее идей за самую малую возможность достойной жизни. И если центральная глава романа Набокова «Дар» была посвящена Чернышевскому — теоретику и идеологу русской революции, то роман Пастернака, изображающий развитие этих идей на практике, можно считать в какой-то степени естественным продолжением «Дара», как бы ни относился к роману сам Набоков.

    Советские критики журнала «Новый мир» чутко реагировали на любое противостояние советской идеологии: в письме Пастернаку было сказано, что автор «в своем романе стремится показать, что Октябрьская революция не только не имела положительного значения в истории нашего народа и человечества, но наоборот, не принесла ничего, кроме зла и несчастья»11.

    Спасаясь от разрухи и голодной смерти, Живаго с семьей уезжает из Москвы на Урал в бывшее имение своей жены и терпеливо переживает тяжелые годы. По дороге из окна поезда он видит, как ему кажется, еще процветающую деревню. На обратном пути в Москву он увидит, что все деревни уже разрушены. Главное в романе — не просто осмысление Октябрьской революции, ее подготовки, созревания, свершения, отношения к ней всех слоев населения, это изображение ее гибельных последствий для всех структур: армии, промышленности, культуры и, по сути, для самой «живой жизни». В этих условиях единственным духовным прибежищем для Живаго становится Евангелие.

    Между Юрием Живаго и героем «Дара» Федором Константиновичем Годуновым-Чердынцевым литературоведы проводят параллели12. Оба они — поэты, оба принадлежат к лучшим представителям русской интеллигенции, обоих волнует главный вопрос об исторической судьбе России, оба повторяют судьбу и личность своих создателей. С помощью своего героя Пастернак стремится произвести суд над всем совершившимся в России начиная с Октября 1917 года и кончая годом великого перелома — 1929-м. В «Даре» автор обращается ко времени зарождения освободительных идей — 50-60 годам XIX века, к формированию теории будущей революции. Для автора «Дара» представляется важной критика именно теоретической основы того освободительного движения, которое привело к Октябрьскому перевороту, а также осмеяние идеолога революции, заслужившего от ее «гениального практика» чувство преклонения. Занимаясь в библиотеке, подыскивая материал к будущей биографии Чернышевского, Федор Константинович прочерчивает линию от Чернышевского к Ленину. Замечание Ленина о Чернышевском объединяет судьбу литературы с политической судьбой страны: «Чернышевский — "единственный действительно великий писатель, который сумел с пятидесятых годов вплоть до 1888 остаться на уровне цельного философского материализма"», — приводит слова Ленина о Чернышевском автор13.
     
    Чернышевский как писатель, философ, человек, с точки зрения Годунова-Чердынцева, по всем статьям соответствовал «новой жизни» новой Страны Советов. Более того, автору особенно важно перечислить сходные черты двух политических деятелей. Знамя русского освободительного движения было подхвачено и передано в «надежные» руки.

    От редколлегии «Нового мира» Пастернак получил письмо, в котором говорилось: «...Встающая со страниц вашего романа система взглядов автора на прошлое нашей страны, и прежде всего на ее первое десятилетие после Октябрьской революции (ибо, если не считать эпилога, именно концом этого десятилетия завершается роман), сводится к тому, что Октябрьская революция была ошибкой, участие в ней для той части интеллигенции, которая ее поддерживала, было непоправимой бедой, а все происшедшее после нее — злом».
    Можно утверждать, что «система взглядов» обоих писателей (Набокова и Пастернака) и их главных героев (Годунова-Чердынцева и Живаго) была сходной. Тогда с чем же не был согласен Набоков? Ведь, разоблачая теорию, он точно предугадывал и практику революции, которая затем была изображена в романе Пастернака.
    Практика революции круто ломает не только судьбы, но и сами характеры героев, их представления о своих возможностях и назначении. В романе Пастернака яркий пример такого перелома — судьба Стрельникова-Антипова, командарма Красной армии. В первой части романа это благородный, стремящийся к знаниям мальчик из народа, во второй — стремительный, безжалостный красный командир, жизнью заплативший за свой выбор. Человек кристальной честности, Стрельников сделал все, чтобы победила революция, и сам был раздавлен ею. Пастернак пытается как можно объективнее показать последствия революции, которая предстает в романе как кровавая неразбериха, непонятное месиво, где по разную сторону баррикад мальчики, иногда воспитанные в одном дворе, как Антипов и Галиуллин, неистово истребляют друг друга. Ставится под сомнение и «революция как историческая неизбежность». Это одна из главных идей романа, и она раскрывается в спорах Живаго и Самдевятова — умного, волевого и проницательного представителя глубинной России (ч. 8, гл. 5).

    Гражданская война показана в романе как закономерное следствие революции с ее кровавой и бессмысленной жестокостью. Две ладонки с одним и тем же изречением у двух молодых людей, воевавших по разные стороны фронта, которые Живаго находит после боя, становятся символом трагедии русской нации, расколотой на две части. «Чудодейственный текст псалма, оберегающий от пуль», зашит в шинель и юноше, воюющему за белых, и юноше, воюющему на стороне красных. Именно этот эпизод вызвал у Набокова бурю негодования своим неправдоподобием и нелепой литературностью. Пастернак не боится строить сюжет по принципу случайных совпадений, в которых заложен, как правило, глубокий смысл. «Совпадениями» как литературным приемом часто пользуется и Набоков. И даже иногда восхищается такими «подсказками судьбы». Но здесь, можно предположить, его ярость направлена даже не на сами совпадения, а на «амулеты», их символизирующие. Как опору против беспощадной стихии разрушения Пастернак предлагает то, что не может принять, что неистово отрицает Набоков, — веру в Христа. «Я глубоко сочувствую тяжкой судьбе Пастернака в полицейском государстве, но ни вульгарный стиль "Живаго", ни философия, ищущая пристанище в болезненно слащавом христианстве, не в силах превратить это сочувствие в энтузиазм собрата по ремеслу...» — вот приговор Набокова (4: 92), в котором мы не видим никакой расплывчатости. В одном из писем Набоков пишет: «Это на самом деле скверная книга. В ней есть абсолютно смехотворные эпизоды.... А этот псевдорелигиозный душок книги, который просто ужасает меня. ...»15.

    «Думается, что мы не ошибемся, сказав, что повесть о жизни и смерти доктора Живаго в Вашем представлении, одновременно повесть о жизни и смерти русской интеллигенции, о ее путях в революцию, через революцию и о ее гибели в результате революции»16, — так объяснял Константин Федин невозможность издания романа Пастернака в Советском Союзе.

    Трагедия русских интеллигентов представлена и в романе Набокова, и в романе Пастернака. На протяжении долгого времени эти люди боролись за свободу народа, выступали против притеснений самодержавия, жертвовали жизнью для будущей освободительной революции. «...Отличительными чертами русской интеллигенции (от Белинского до Бунакова), — писал впоследствии Набоков Э.Уилсону, — были: дух жертвенности, горячее участие в политической борьбе, идейной и практической, горячее сочувствие отверженному любой национальности, фанатическая принципиальность, трагическая неспособность к компромиссу, истинный дух ответственности за все народы»17. А увидев практику этой революции, начинали приходить к совершенно противоположным мыслям. Вопрос об исторической справедливости революции — наиболее сложный историко-философский вопрос, поставленный и в том, и в другом романе. В «Даре» от рук красных «злодеев» во время гражданской войны предположительно погибает ученый и путешественник Константин Кириллович Годунов-Чердынцев. «Как, как он погиб?..» — размышляет его сын-писатель. «Долго ли отстреливался он, припас ли для себя последнюю пулю, взят ли был живым? Привели ли его в штабной салон-вагон какого-нибудь карательного отряда, приняв его за белого шпиона?»18. Живаго насильственно удерживается в партизанском отряде и не погибает только благодаря своей профессии.

    Во второй книге романа Пастернака повествуется о повседневных буднях советского провинциального врача на фоне становления новой действительности и формирования советских бюрократических отношений. Живаго работает в госпитале, читает лекции в институте, но он постоянно должен подстраиваться под новую идеологию. Живя в Юрятине, далеко от столицы, и он, и Лара уверены, что их арестуют! «Надо уходить, — говорит Юрий Живаго Ларе. — Из губздрава и института я уволюсь по собственному прошению, а в больнице постараюсь продержаться, пока меня не выгонят. Я не хочу пугать тебя, но временами у меня ощущение, будто не сегодня-завтра меня арестуют» (4: 405). Судьба Юрия Живаго и Лары предрешена. Где бы они ни были, в Москве или Юрятине, даже в глухом, безлюдном Барыкине — им нет места на родной земле. «Простимся со всем, что нам было дорого, с нашими привычными понятиями, с тем, как мы мечтали жить и чему нас учила совесть, простимся с надеждами, простимся друг с другом» (4: 423-424). Трагизм, ужас их положения в том, что пришедшая на смену старому жизнь противостоит не только нравственным ориентирам, бытовому укладу, сформировавшемуся образу мыслей, а самой естественности жизни. Отчаянные попытки выжить, существовать, имея даже самое малое, кончаются для героев поражением. Живаго с Ларой готовы жить в заброшенном доме, где под полом бегают крысы, готовы к самой неприхотливой еде и отсутствию внешних удобств, лишь бы иметь личную независимость и духовную свободу. Но и это у них отнимается.

    В поисках обретения веры в высший смысл назначения человека на земле, в поисках спасения от бессмысленной жестокости всеобщего разрушения герой романа обращается к христианской вере, к образу Христа.

    В «Даре» герой противопоставляет последствиям разрушительной революции — творчество, любовь, веру в будущее, верность утраченной родине. В «Докторе Живаго» — трагедия безысходная. Практика революции страшнее ее теории. В «Даре» отрицаются идеология, философия и историческая неизбежность революции, развенчиваются ее идеолог и его последователи. В «Докторе Живаго» представлен как бесчеловечный новый, формирующийся порядок. В этой действительной послереволюционной жизни для героя не может быть выхода в занятиях искусством и семейном счастье, в личной верности вечным идеалам. Спасти может только вера в высшие истины, вера в Евангелие. В романе намечается параллель Христа с Юрием Живаго. Весь путь Живаго последовательно уподобляется евангельским «Страстям Господним». Стихотворная тетрадь (завещание доктора) и роман в целом заканчивается парафразой слов Христа:

    Я в гроб сойду и в третий день
    восстану,
    И, как сплавляют по реке плоты,
    Ко мне на суд, как баржи каравана,
    Столетья поплывут из темноты.

    К 1929 году Живаго уже живет отдельной от страны жизнью. По существу, он лишний в своей стране. Он будет истреблен как вид — к этой мысли приводит своего читателя автор. И если бы в конце романа Живаго не умер своей смертью, его уничтожило бы государство. В воображении Юрия Живаго с образом России сливается образ его возлюбленной. И так же, как Годунов-Чердынцев, Живаго признается в бесконечной любви к своей родин*. «И эта даль —- Россия. Его несравненная, за морями нашумевшая, знаменитая родительница, мученица, упрямица, сумасбродка, шалая, боготворимая, с вечно величественными и гибельными выходками, которых никогда нельзя предвидеть! О, как сладко существовать! Как сладко жить на свете и любить жизнь! О, как всегда тянет сказать спасибо самой жизни, самому существованию, сказать это им самим в лицо! Вот это и есть, Лара» (4: 388). За великое счастье подаренной им любви они оба заплатят смертью. «...Как хорошо, что ты сделал то, что мог сделать только ты, — не дал им всем уйти безымянными и неопознанными, собрал их всех в добрые и умные свои ладони, оживил своим дыханием и трудом»19, — писала Пастернаку Ариадна Эфрон, дочь Марины Цветаевой. В конце романа, приехав в Москву, Лара приходит в ту же комнату, где они жили вместе с Пашей до отъезда в Юрятин и где лежит теперь тело мертвого Юрия Живаго. Автор вновь открыто строит сюжет по принципу случайных и роковых совпадений. Само изображаемое в романе время так захватывающе масштабно, что эти совпадения не удивляют на фоне грандиозных исторических событий.

    В отличие от трагического финала «Доктора Живаго», финал «Дара» после развенчания главного противника, чьи идеи воплотились в мрачном настоящем России, несмотря ни на что, оптимистичен. Знание и точная оценка прошлого дают автору право надеяться на победу разумного и светлого начала в жизни. В конце романа происходит какая-то счастливая суета. Герои достигли своей цели. Все складывается удачно для их будущей совместной жизни. Каждая мелочь, каждое слово — все как будто помогает обрести надежду и равновесие. Есть и еще определение счастья — это состояние творческого подъема, которое дает Федору Константиновичу его «дар».

    В «эпилоге» идет обсуждение, каким способом будет написан уже новый роман. И этот роман вновь будет в русских традициях и только для России. «Я думаю, ты будешь таким писателем, какого еще не было, и Россия будет прямо изнывать по тебе, — когда слишком поздно спохватится...»20, — говорит Зина Годунову-Чердынцеву. Сам Федор Константинович уверен, что «будет жить там в своих книгах». В последних строках романа над героями нависает «груз и угроза счастья». В «эпилоге» романа Пастернака именно книжка стихов Юрия Живаго, «половину которой они знали наизусть» (4: 514), дает возможность его друзьям, пережившим войну и состарившимся, надеяться на счастливое, свободное будущее. Роман Пастернака, как «в идеале у Диккенса и Достоевского», несмотря на трагический финал, все-таки давал право на надежду. «И не кончается строка» — такими словами можно было закончить не только роман «Дар», но и роман «Доктор Живаго».

    Таким образом, два романа, вопреки желанию автора одного из них, связали имена двух писателей в истории русской литературы XX века нерасторжимой духовной связью.
     
     
    1 Пастернак Б.Л. Полн. собр. соч.: В 11 т. — М., 2004. — Т. 9. — С. 472. Далее издание цитируется в тексте с указанием тома и страницы.
    2 Толстой И. «Отмытый» роман Пастернака. «Доктор Живаго» между КГБ и ЦРУ. — М., 1998. —С. 317.
    3Набоков о Набокове и прочем. — М., 2004. —С. 345.
    4 Толстой И. Указ соч. — С. 65.
    5 См.: Мельников Н. Портрет без сходства. Владимир Набоков в письмах и дневниках современников. — М., 2013. — С. 218.
    6 Ахмадулина Б. «Берега Набокова», фильм «Встреча», студия «Чистые пруды». — М., 1998.
    7 См.: Бойд Брайан. Владимир Набоков. Американские годы. Биография. — М., 2004. — С. 454.
    8 См.: Мельников Н. Указ. соч. — С. 219.
    9 См.: Там же. —С. 104.
    10 См.: Там же. — С. 220.
    11 См.: Б.Л. Пастернак. Pro и contra. Антология.—СПб., 2013.—Т. 2. — С. 111.
    12 См.: Анисова А.Н. «Роковое родство»: Пастернаковское у Набокова // Литературный текст: Проблемы и методы исследования: «Свое» и «чужое» слово в художественном контексте. — Тверь, 1999. — С. 115-133; Курицын В. Приглашение на жизнь: Юрий Живаго и Федор Годунов-Чердынцев // Урал. 1989. — № 6. — С. 164-171.
    13 Набоков В. Собр. соч. русского периода: В 5 т. — СПб., 2000. — С. 423.
    14 См.: Б.Л. Пастернак. Pro и contra. —Т. 2. — С. 92.
    15 См.: Набоков о Набокове и прочем. — М, 2004. — С. 346.
    16 См.: Б.Л. Пастернак. Pro и contra. — Т. 2. — С. 92.
    17 Набоков В., Уилсон У. Дорогой Пончик. Дорогой Володя. Переписка: 1940-1971. Колибри. — М., 2013. — С. 282.
    18 Набоков В. Собр. соч. русского периода: В 5 т. — Т. 4. — С. 319.
    19 См.: Б.Л. Пастернак. Pro и contra. — Т. 2.— С. 26.
    20 Набоков В. Собр. соч. русского периода. — Т. 4. — С. 540.
     
    «Русская словесность» . – 2014 . - № 4 . – С. 31-40.
     
     




    © 2006 - 2015 День за днем. Наука. Культура. Образование