Педагогический альманах ==День за Днем==
 
написать письмо

    Главная

    Новости

    Методика

    За страницами учебников 

    Библиотека

    Медиаресурсы 

    Школьная библиотека

    Подготовка к ЕГЭ, ГИА

    Одаренные дети

    Проекты

    Мир русской усадьбы

    Экология  

    Методический портфолио учителя

    Встречи в учительской

    Творчество педагогов

    Статьи педагогов в журнале "Новый ИМиДЖ"

    Конкурсы профессионального мастерства педагогов

    Творческие страницы

    Рефераты школьников

    Конкурсы школьников

    Альманах детского творчества "Утро"

    Творчество школьников

    Фотогалерея 

    Школа фотомастерства

    Доска объявлений

    Полезные ссылки

    Гостевая книга
    Sort

    Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru

      День за днем : Статьи 

      Статьи  


     
    ВЛАЩЕНКО Вячеслав Иванович
    литературовед, методист. Автор трёх книг («Проблема литературной преемственности на уроках внеклассного чтения в старших классах» (Л., 1988); «Уроки литературы в выпускном классе» (в соавторстве с Г.Н.Иониным; СПб., 2009); «Современное прочтение романа М.Ю.Лермонтова «Герой нашего времени» (СПб., 2014) и более 120 публикаций о русской литературе XIX—XX веков в сборниках трудов ИМЛИ, ИРЛИ (Пушкинский Дом), СПбГУ, РГПУ им. А.И.Герцена; в журналах "Social Science", «Вопросы литературы», «Нева», «Литература в школе», «Русская словесность», «Литература», «Начальная школа»
    viv1943@mail.ru
     
     
    ТРАГИЧЕСКАЯ СУДЬБА МАРМЕЛАДОВЫХ
     
    Аннотация. В статье рассматривается проблема трагической судьбы Мармеладовых и выделяются разные причины их гибели — онтологическая, нравственная, психологическая, социальная.
    Ключевые слова: исповедь и проповедь, кабак и церковь, гордыня и бунт, истинное и ложное смирение, позиция героя и автора.
     
    Abstract. The article is devoted to the problem of Marmeladovs' tragic fate, various causes of their deaths are highlighted in moral, psychological and social outcome.
    Keywords: confession and preaching, tavern and church, pride and rebellion, true and false humility, author position and the book characters' position.
     
     
    150 лет тому назад в журнале М.Каткова «Русский вестник» (1866, № 1—12) был опубликован первый роман из «великого пятикнижия» Ф.М.Достоевского. «Преступление и наказание», по словам В.Розанова, «самое совершенное его произведение», в котором, несмотря на огромное количество исследований, для современного читателя ещё остаётся много загадок и тайн, требующих своего глубокого осмысления. В романе о «безобразном» преступлении, нравственно-духовном наказании и чудесном воскресении «гениального студента Раскольникова» (как называет героя Достоевского поэт-символист Вяч. Иванов), ради проверки идеи («нового слова») и «от великой сокрушённости и жалости идущего на грубейшее мокрое дело» (С.Эйзенштейн), есть поразительные страницы, особенно актуальные для сегодняшнего дня и современного общества и связанные с темой распада и гибели семьи, с проблемой глубины и подлинности веры в Бога, а также с идеей свободы выбора человека в самых разных ситуациях и его личной ответственности за свою судьбу.
     
    Главной проблемой данной статьи является выяснение основных причин гибели Семёна Захаровича и Катерины Ивановны Мармеладовых, представляющих мир «униженных и оскорблённых» и впавших в последнюю степень нищеты. В отечественном литературоведении практически нет серьёзных специальных работ по этой теме, и это, видимо, потому, что здесь многие исследователи Достоевского просто не видят особой проблемы, полагая, что «общественная среда» и пьянство Мармеладова и определяют трагическую судьбу этого героя. В центре нашего внимания находится прежде всего вторая глава романа, пронзительный монолог Мармеладова в распивочной, в котором можно выделить ужасающий рассказ об истории нищенской жизни его семьи, неканоническую исповедь, казалось бы, искренне раскаявшегося грешника, обращенную к Раскольникову, и вдохновенную проповедь как будто прозревшего человека, услышавшего голос Божий1, как будто «проповедь Мармеладова-Достоевского» и «великий монолог о Страшном Суде и о прощении смиренных» (С.Фудель), «поэму о любви, сострадании и прощении» (Р.Джексон), проповедь, обращенную и к смеющимся над ним посетителям распивочной (может быть, интуитивно чувствующим некую ложь в его «витиеватом тоне речи» и в самом содержании его слова), и к Раскольникову, уже месяц живущему «безобразной мечтой», идеей убить.
     
    Однако заметим, что многие авторы работ о романе Достоевского в своих размышлениях о монологе Мармеладова опираются в основном или только на исповедь, или только на его проповедь, причём совершенно не учитывают того, что именно в грязном кабаке (дьявольском месте) громко звучит надрывное (2) слово пьяного человека, пьяницы, в итоге кончающего свой жизненный путь скрытым, неявным самоубийством. И всё это, с нашей точки зрения, имеет определяющее и принципиальное значение для выявления и осмысления позиции автора, когда герой и автор находятся в ситуации равноправного «диалога» (М.Бахтин). И тогда возникает вопрос: чей же голос действительно слышит пьяный Мармеладов — Иисуса Христа или искусного и хитрого противника Бога, клеветника, стремящегося обмануть и окончательно погубить человеческие души?
     
    Кажется, что исповедальное слово Мармеладова звучит как несомненная и последняя правда героя о себе, с мучительным осознанием своей греховности и с надеждой на сострадание, жалость, милосердное прощение, помогающее исцелению души и воссоединению её с Богом и близкими. Для нас же это не только и не столько «глубокое самоосуждение» (Б.Тихомиров), сколько эгоистическое самооправдание — в надрывной исповеди и опасный самообман — в патетической проповеди, связанный с поверхностным пониманием и эклектическим соединением Мармеладовым разных новозаветных текстов, что ведёт к их неизбежной десакрализации. И всё это помогает нашему пониманию иерархии разных причин его трагедии, когда «все тайное становится явным» (3).
     
    Продолжительный монолог (когда исповедь переходит в проповедь) произнесён в кабаке, перед Раскольниковым и среди пьяного окружения: «Очевидно, Мармеладов был здесь давно известен. Да и наклонность к витиеватой речи приобрёл, вероятно, вследствие привычки к частым кабачным разговорам с различными незнакомцами. Эта привычка обращается у иных пьющих в потребность, и преимущественно у тех из них, с которыми дома обходятся строго и которыми помыкают. Оттого в пьющей кампании они и стараются всегда как будто выхлопотать себе оправдание, а если можно, то даже и уважение».
     
    Такое слово невозможно в церкви, перед священником, где исповедь является частью традиционного обряда и совершается по строго определённым правилам, в устоявшейся форме, где проповедь читается только священником, посредником между Богом и человеком. Не в церковь, которая находится, по словам Достоевского, «в параличе с Петра Великого» (4), а в распивочную со своим горем идёт Мармеладов. Но, когда он умирает, появляется и «священник с запасными дарами, седой старичок», для совершения за деньги необходимого для умирающего христианина обряда. Этот священник напоминает читателю старика из «безобразного сна» Раскольникова, «седого старика с седою бородой, который качает головой и осуждает всё это», старика, беспомощного и бессильного чем-либо помочь в ситуации жестокой расправы над «саврасой крестьянской клячонкой». Почти безликие священники только два раза появляются на страницах романа, чтобы причастить «раздавленного» и умирающего Мармеладова и отслужить панихиду по умершей Катерине Ивановне. Кроме того, ещё в первом сне Раскольникова один раз упоминается «старый священник с дрожащею головой» из «каменной церкви с зелёным куполом» (5).
     
    Т.Касаткина, один из самых глубоких современных интерпретаторов Достоевского, отмечая, что «для Раскольникова... пространство мира поделено на части, на два ряда противостоящих друг другу ценностей, два пространства: пространство церкви и пространство кабака», утверждает, что Раскольников «не знает, что оба эти ряда ценностей включены в целое мира, а не противопоставлены друг другу», что, когда Раскольников после своей «пробы» входит в распивочную, «здесь впервые в романе начинает срабатывать эффект совмещения пространства, «освящения кабака» — кабак на наших глазах становится церковью» (6).
     
     
    М.П. Клодт. Раскольников и Мармеладов. 1894 г.
     
     
    В этом вопросе нам всё же ближе позиция Н.Нейчева, который говорит о явном и постоянном противопоставлении в романе Достоевского Божьего храма (Церкви) и кабака как «храма» зла: «Вокруг этого сатанинского места вращается всё злое. Оно превращается в материальный символ отвратительной язвы, пожирающей русский народ изнутри. <...> Для Раскольникова любое вхождение в кабак табуировано, ассоциируется с перешагиванием запретов, что всегда сопровождается роковыми последствиями (7). С нашей точки зрения, кабак является дьявольской пародией на церковь, но даже там продолжается борьба Бога с дьяволом в душе падшего человека. В действительности романа губительный кабак (дешёвый трактир, грязная распивочная), через который проходит путь главного героя к преступлению, и спасительная церковь оказываются противоположными полюсами (8):
     
    1. Именно в «плохеньком трактиришке» за полтора месяца до преступления Раскольников услышал разговор студента с офицером об Алёне Ивановне, «когда в собственной голове его только что зародились... такие же точно мысли» (ч. 1, гл. 6).
    2. После посещения квартиры старухи-процентщицы, после так называемой «пробы», именно в распивочной Раскольников быстро преодолевает «чувство бесконечного отвращения» к тому, что задумал: «Он уселся в тёмном и грязном углу, за липким столиком, спросил пива и с жадностию выпил первый стакан. Тотчас же всё отлегло, и мысли его прояснели. "Всё это вздор, - сказал он с надеждой, - и нечем тут было смущаться! Просто физическое расстройство! Один какой-нибудь стакан пива, кусок сухаря - и вот, в один миг, крепнет ум, яснеет мысль, твердеют намерения! Тьфу, какое всё это ничтожество!.."»
    В этом изменении состояния Раскольникова Татьяна Касаткина вслед за Любовью Левшун, известным белорусским исследователем восточнославянской средневековой книжности, увидела воздействие «святого причастия»:
    «Л.В.Левшун заметила, что кусок сухаря и стакан пива напоминают о причастии. И действительно... причастие подействовало, освободило Раскольникова от тяжести и тоски. Раскольников... подвергается воздействию святого причастия, соединяющего его с людьми и изгоняющего злобу и презрение из его сердца ("дружелюбно окинул глазами присутствующих"). За причастием следует и проповедь — из уст Мармеладова...» (9).
    В нашем восприятии — это дьявольское «причастие», которое помогает Раскольни-кову на время избавиться от чувства отвращения к тому, что он задумал («О Боже! как это всё отвратительно!»), освободиться от мук своей совести:«... он глядел уже весело, как будто внезапно освободясь от какого-то ужасного бремени...».
    3. В первом сне Раскольникова семилетний мальчик с отцом идёт мимо «большого кабака, всегда производившего на него неприятнейшее впечатление и даже страха», идёт к «каменной церкви, с зелёным куполом», и на глазах у него вышедшие из кабака пьяный Миколка и «пьяные-препьяные большие такие мужики» забивают до смерти несчастную кобылёнку (ч. 1, гл. 5).
    4. В трактире «Хрустальный дворец» происходит очень опасный поединок Раскольникова с Замётовым, когда ему ужасно хочется «язык высунуть» («А что, если это я старуху и Лизавету убил?»), но он «опомнился» и окончательно развеял подозрения у Замётова: «Он вышел, весь дрожа от какого-то дикого истерического ощущения, в котором между тем была часть нестерпимого наслаждения...» (ч. 2, гл. 6).
     
    Итак, сначала в распивочной, а затем в трактире «Хрустальный дворец» Раскольников обретает внутреннюю силу для совершения чудовищного преступления и для дальнейшей борьбы за «справедливость», а также для борьбы со своей совестью, ставшей для него «ужасным бременем». В сцене встречи Раскольникова с Мармеладовым, по мнению Т.Касаткиной, «кабак на наших глазах превращается в церковь» (10), но это мнимое превращение. На месте священника невольно оказывается будущий убийца Раскольников, к которому и обращается Мармеладов, а через него с «покаянной исповедью» — как будто и к Богу.
     
    В научной литературе о романе Достоевского преобладают два объяснения гибели Мармеладова — социальная причина (воздействие «общественной среды», следствием чего и является его пьянство), и это вызывает у читателей естественное сострадание к «униженному и оскорблённому» человеку как жертве социального насилия (В.Кирпотин, В.Кожинов, Н.Кашина, Е.Мелетинский и др.), и пьянство как личный порок слабого, безвольного человека, из чего следует его неизбежное и суровое осуждение (Г.Мейер, М.Дунаев, К.Накамура, В.Кантор и др.). Но проблема заключается в выявлении, кроме социальной, и других, более важных причин этого пьянства и гибели «маленького человека».
     
    О «штифтике в бюрократической машине» (В.Кожинов) в тексте романа ничего нет. О генерале же, представителе государства, сам Мармеладов говорит так: «Его превосходительство Ивана Афанасьевича изволите знать?.. Нет? Ну так Божия человека не знаете! Это — воск... воск перед лицом Господним; яко тает воск!..»
     
    Некоторые исследователи (О.Меерсон, Б.Тихомиров, Н.Тарасова) слова «яко тает воск» из 67-го псалма (имеющие резко негативную семантику) интерпретируют в значении авторского обличения «генералишки» (как назовёт его Катерина Ивановна). С нашей точки зрения, этими словами автор «разоблачает» не начальника, а самого Мармеладова, который поверхностно воспринимает библейские тексты.
     
    Современный философ С.Никольский видит в образе Мармеладова обыденный тип «подпольного» человека, у которого «низменная структура сознания и подсознания» и который «творит зло по отношению к ближним», «до краёв заполнен грязью» и любит «копаться в грязи». По сути, исследователь находит в этом персонаже не столько «человека» («Се человек!»), сколько «подлеца» со «звериным образом», «свинью», «скота», если использовать слова самого Мармеладова. Он говорит о «психологических пытках, изобретаемых и производимых Мармеладовым» над близкими, и считает, что Раскольников «меньший злодей, чем Семён Захарыч: он чужих людей убил и притом сразу, а Мармеладов убивает свою жену и детей и, к тому же, многократно» (11). Позиция философа по сути совпадает с отношением к Мармеладову Катерины Ивановны: «Колодник! Изверг!..»
     
    Уже в начале монолога Мармеладов объясняет свой порок («питейное») нищетой, социальной причиной: «Милостивый государь, - начал он почти с торжественностью, - бедность не порок, это истина. <...> Но нищета, милостивый государь, нищета - порок-с. В бедности вы ещё сохраняете свое благородство врождённых чувств, в нищете же никогда и никто. За нищету даже и не палкой выгоняют, а метлой выметают из компании человеческой, чтобы тем оскорбительнее было; и справедливо, ибо в нищете я первый сам готов оскорблять себя. И отсюда питейное!»
     
     
     
    И.С. Глазунов. Соня Мармеладова. 1982
     
     
    Но внимательное чтение и анализ второй главы романа позволяют выявить иные и более важные (онтологическую, нравственную, психологические) причины гибели Мармеладова, связанные с его личностью, характером и с отношением к нему Катерины Ивановны. «Бедность не порок» потому, что часто вызвана обстоятельствами, а нищета в данном случае является прежде всего следствием трагической вины самого человека, его покорного подчинения греху пьянства, его отпадения от Бога, победы дьявола в душе человека, что исключает самоуважение и уважение других людей:«... в нищете я первый сам готов оскорблять себя». Но Мармеладов, видимо, забывает или, точнее, не понимает глубокого духовного смысла евангельской нищеты: «...блаженны нищие духом, ибо ваше есть Царствие Божие» (Лк. 6,20).
     
    Для нас Мармеладов является не просто и не только «пьяницей», но и человеком достаточно образованным и начитанным. Из его монолога следует, что он хорошо знает Библию, свободно цитирует ветхозаветные и новозаветные тексты, читал духовные стихи о Страшном суде и произведения древнерусской литературы (например, «Повесть о бражнике»), с Соней «пробовал... географию и всемирную историю проходить»; по предположению философа А.Дугина, его слова о «благородстве врождённых чувств» говорят о том, что он «читал Лоренса Стерна или Руссо» (12).
     
    Образ Катерины Ивановны в романе является сложным, неоднозначным и имеет разные интерпретации в литературоведении. Г.Мейер воспринимает Катерину Ивановну как человека с «глубокой верой», с требованием «небесной справедливости», с «праведной и священной» гордостью, воспринимает как «праведно бунтующего» человека (13). По мнению Г.Боград, Катерина Ивановна «умирает как святая, на символическом кресте. Её последние слова... превращают этот образ в огромный символ всех безвинно страдающих существ» (14).
     
    Отдельные исследователи, несмотря на естественное сострадание к несчастной Катерине Ивановне, говорят о проявлении в ней таких опасных человеческих пороков, как «оскорблённое, болезненное самолюбие» (А.Чичерин), «гордыня и тщеславие» (М.Дунаев). В научной литературе неоднократно отмечались черты сходства Катерины Ивановны и главного героя романа (Н.Чирков, В.Кожинов, А.Власкин и др.). А Т.Касаткина в своих работах прямо называет Катерину Ивановну, которая «хочет справедливости немедленно», «эмоциональным двойником» Раскольникова. Именно идея двойника и является определяющей в нашей интерпретации этого образа.
     
    Из надрывного монолога Мармеладова мы можем последовательно восстановить историю возникновения и падения его семьи.
    «Вдовой уже взял её, с троими детьми, мал мала меньше. Вышла замуж за первого мужа, за офицера пехотного, по любви, и с ним бежала из дому родительского. Мужа любила чрезмерно, но в картишки пустился, под суд попал, с тем и помер. <...>И осталась она после него с тремя малолетними детьми в уезде далёком и зверском, где и я тогда находился, и осталась в такой нищете безнадёжной, что я хотя и много видал приключений различных, но даже и описать не в состоянии. Родные же все отказались. Да и горда была, чересчур горда...»
     
    Итак, Катерина Ивановна с тремя малолетними детьми оказалась в «нищете безнадёжной» вследствие несчастья и смерти первого мужа, но все родные отказались помочь из-за её гордыни («горда была, чересчур горда»). Как «блудная дочь», она, нарушив волю родителей, «бежала из дому» с пехотным офицером и в своей беде не захотела смириться, повиниться перед родителями, а те в свою очередь не простили чересчур гордую дочь, отказались от неё. Катерина Ивановна не чувствует, не понимает связи всех своих несчастий с собственной виной перед родными. Именно гордыня, в христианстве один из основных человеческих пороков, является общей чертой Катерины Ивановны и Раскольникова.
     
    «И тогда-то, милостивый государь, тогда я, тоже вдовец, и от первой жены четырнадцатилетнюю дочь имея, руку свою предложил, ибо не мог смотреть на такое страдание. <...> И целый год я обязанность свою исполнял благочестиво и свято и не касался сего (он ткнул пальцем на полуштоф), ибо чувство имею. Но и сим не мог угодить; а тут места лишился, и тоже не по вине, а по изменению в штатах, и тогда прикоснулся!..»
     
    Семён Захарович Мармеладов, видимо, не только из жалости, но и «по любви» женился на Катерине Ивановне, «образованной... и сердца высокого, и чувств облагороженных воспитанием», «высокой и стройной, ещё с прекрасными тёмно-русыми волосами». По словам Сони, «какая она умная была... какая великодушная... какая добрая! <...> Это такая несчастная, ах, какая несчастная! И больная... Она справедливости ищет... Она чистая» (ч. 4, гл. 4). Екатерина в переводе с греческого означает «чистая», но в реальной Катерине Ивановне, которая «в работе с утра до ночи, скребёт и моет и детей обмывает, ибо к чистоте сызмальства привыкла», проявляется стремление только к физической чистоте и нет «духовной жажды» и внутренней потребности духовной чистоты, нет стремления через покаяние к очищению своей души.
     
    Очень важно понять, что Мармеладов через год семейной жизни и добросовестной службы стал пить не потому, что до этого уже был алкоголиком (15) или места лишился, а потому, что ничем «не мог угодить» Катерине Ивановне, «даме горячей и раздражённой», «великодушной, но несправедливой». Одну из психологических причин своего падения Мармеладов объясняет так: «Ну-с, я пусть свинья, а она дама! Я звериный образ имею, а Катерина Ивановна, супруга моя, - особа образованная и урождённая штаб-офицерская дочь. Пусть, пусть я подлец, она же и сердца высокого, и чувств облагороженных воспитанием исполнена. А между тем... о, если б она пожалела меня! Милостивый государь, милостивый государь, ведь надобно же, чтоб у всякого человека было хоть одно такое место, где бы и его пожалели! А Катерина Ивановна дама хоть и великодушная, но несправедливая... но, Боже, что если б она хотя один раз...»
     
    Дальше он как будто противоречит себе и опровергает только что сказанное, по-христиански обвиняет только себя: «Но нет! нет! всё сие втуне, и нечего говорить! нечего говорить!., ибо и не один уже раз бывало желаемое, и не один уже раз жалели меня, но... такова уже черта моя, а я прирождённый скот!»
     
    И всё же для нас вина Катерины Ивановны несомненна. По существу, здесь и таким образом Достоевский говорит о главном нравственно-психологическом законе семейной жизни: в искренней жалости и глубоком сострадании к ближнему заключается основное условие возможного благополучия, спокойствия и даже счастья в семье. Слабому и безвольному Мармеладову, но, по словам митрополита Антония (Храповицкого), «человеку с нежным сердцем»16, необходимо не изредка, не от случая к случаю, не по праздникам, а, как маленькому и беззащитному ребёнку, ежедневно, постоянно чувствовать к себе жалость-любовь и сострадание, внимание и заботу со стороны жены. Семья для него, согласно христианскому учению, есть «малая церковь», главная опора в жизни; она могла дать ему силы и терпение вынести всё, ходить на службу и приносить жалованье. Возможно, только жалостью Катерина Ивановна и могла спасти Мармеладова, а он спас бы свою семью от нищеты и голода. Если в родной семье нет настоящего сострадания, тогда всё для него теряет смысл, тогда «всему конец» и лучше в кабак, а потом под колёса проезжающей коляски, «ибо некуда больше пойти»; ни дома, в семье, ни в церкви он не находит настоящего и глубокого сострадания. «Случайное семейство», в котором нет христианского чувства жалости-любви друг к другу, обречено на гибель.
     
    Если гордость умного Раскольникова находится на высшей ступени развития этого порока, что соответствует крайней степени падения человека в религиозном и этическом отношениях, то гордость «раздражённой» Катерины Ивановны — главным образом на начальной ступени и проявляется прежде всего в отношении к окружающим людям. Её гордость ведёт к нежеланию смириться с судьбой и обстоятельствами, ведёт к протесту на бытовом уровне, к постоянному раздражению и бунту против всех и вся, к злой ругани и упрёкам в адрес мужа. Она постоянно бьёт своих маленьких детей: «Ибо Катерина Ивановна такого уж характера, и как расплачутся дети, хоть бы и с голоду, тотчас же их бить начинает». Гордость Катерины Ивановны проявляется и в решении устроить поминки по умершему Мармеладову, «особенная гордость бедных», проявляющаяся в желании «показать всем этим ничтожным и скверным жильцам» своё превосходство над ними, в стремлении доказать им «похвальным листом», что она «из самого благородного... аристократического дома, полковничья дочь» (ч. 5, гл. 2). Кроме того, Катерина Ивановна была несправедлива не только к Мармеладову, но и к своей падчерице, Соне: «А тем временем возросла и дочка моя, от первого брака, и что только вытерпела она, дочка моя, от мачехи своей, возрастая, о том я умалчиваю. <... > А тут ребятишки голодные... А тут Катерина Ивановна, руки ломая, по комнате ходит, да красные пятна у ней на щеках выступают, — что в болезни этой и всегда бывает: "Живёшь, дескать, ты, дармоедка, у нас, ешь и пьёшь, и теплом пользуешься, а что тут пьёшь и ешь, когда и ребятишки-то по три дня корки не видят!"»
     
    Подтолкнув Соню на улицу, Катерина Ивановна фактически и без всяких умствований поступает по «арифметической» теории Раскольникова: можно пожертвовать одним человеком, падчерицей, чтобы спасти от голода трёх своих маленьких детей: «Лежал я тогда... ну, да уж что! лежал пьяненькой-с, и слышу, говорит моя Соня (безответная она, и голосок у ней такой кроткий... белокуренькая, личико всегда бледненькое, худенькое), говорит: "Что ж, Катерина Ивановна, неужели же мне натакое дело пойти?"<...> "Ачтож, -отвечает Катерина Ивановна, в пересмешку, — чего беречь? Эко сокровище!" <...> И вижу я, эдак часу в шестом, Сонечка встала, надела платочек, надела бурнусик и с квартиры отправилась, а в девятом часу и назад обратно пришла. Пришла, и прямо к Катерине Ивановне, и на стол перед ней тридцать целковых молча выложила».
     
    О внутренней близости Катерины Ивановны и Раскольникова говорит и внешняя красота героев («кстати, он был замечательно хорош собою, с прекрасными тёмными глазами, тёмно-рус, ростом выше среднего, тонок и строен»; «это была ужасно похудевшая женщина, довольно высокая и стройная, ещё с прекрасными тёмно-русыми волосами...»), а также «неподвижный» взгляд и элементы одежды (шляпа Раскольникова, «самым безобразнейшим углом заломившаяся на сторону»; у Катерины Ивановны «изломанная соломенная шляпка, сбившаяся безобразным комком на сторону»), сходное состояние души в конкретных ситуациях («он не спал, но был в забытьи»; «она была в каком-то забытьи»).
     
    Как и Раскольников, Катерина Ивановна не верит ни в справедливость, ни в Божие милосердие. На слова священника: «Бог милостив; надейтесь на помощь Всевышнего», — она отвечает: «Э-эх! Милостив, да не до нас!» (ч. 2, гл. 7). И Раскольников, и Катерина Ивановна воспринимают весь мир и окружающую среду как настоящий ад, не понимая, что реальный ад — это прежде всего состояние собственной души, что, согласно христианскому вероучению, «ад субъективен, а не объективен, он не в Боге, а в человеке, не в бытии, а в душе личности, а значит может быть избыт по мере её духовного просветления и возрастания, прёодолён любовью и верой» (17).
     
    Катерина Ивановна и Раскольников, как отмечают Т.Касаткина и Н.Нейчев, неоднократно в романе сравниваются с лошадью. Но если для одного исследователя в сцене смерти Катерины Ивановны выражена «идея о человеке, превращенном в жертву социального насилия» (18), то для другого — Катерина Ивановна оказывается одновременно и жертвой собственной гордыни, и «палачом» своих ближних:
    «Аналогом лошади из сна является в романе Катерина Ивановна, падающая под грузом не реальных своих бед и забот, которые очень велики, но сносимы... а под грузом бед и забот ею себе романтически примысленных, и именно от этих бед, оскорблений и скорбей, существующих почти только в воспаленном мозгу её, она в конце концов и гибнет—как "загнанная лошадь". Катерина Ивановна воскликнет про себя: "Уездили клячу!.." И действительно, она лягается, отбиваясь от ужаса жизни из последних сил, как кляча из сна Раскольникова, но удары эти, попав на живых людей вокруг неё, часто бывают столь же сокрушительны, как удары копыт лошадей, раздробивших грудь Мармеладова (взять хотя бы её поступок с Соней)» (19).
     
    Катерина Ивановна предстаёт истерично бунтующей и во время возвращения Мармеладова из кабака, и в сцене смерти Мармеладова, когда она не желает простить умирающего мужа и тем самым отвергает Божью заповедь о милосердии, и во время выхода её с детьми на улицы города за подаянием, и перед смертью, когда она, нарушая долг христианина, отказывается от священника, от покаянной исповеди и причащения, «отрекается от Бога», что является, по словам М.Дунаева, «страшным итогом»: «Что? Священника ?.. Не надо. ..Где у вас лишний целковый?.. На мне нет грехов!.. Бог и без того должен простить... Сам знает, как я страдала!.. А не простит, так и не надо!..» (ч. 2, гл. 7).
     
    Гордыня оказывается самой главной преградой покаянию в душе Катерины Ивановны. Она не чувствует и на уровне сознания не понимает своей греховности, своей ответственности и вины ни перед мужем, ни перед маленькими детьми, которых она часто била, ни перед падчерицей. Видимо, чувство своей вины перед Соней, когда та в первый раз пришла с «улицы» («...Катерина Ивановна, также ни слова не говоря, подошла к Сонечкиной постельке и весь вечер в ногах у ней на коленках простояла, ноги её целовала...»), прошло, и она как будто привыкла к заработку Сони («Какой колодезь, однакож, сумели выкопать! и пользуются! Вот ведь пользуются же! И привыкли. Поплакали, и привыкли», — подумал Раскольников). И всё же чувство вины, может быть, хотя бы осталось в её подсознании.
     
    А теперь вернёмся к Мармеладову, который, после того как Соня в первый раз пошла на улицу, «воздел руки к небу и отправился к его превосходительству Ивану Афанасьевичу», поверившему ему и снова взявшему его на службу «на личную свою ответственность». И в семье вдруг всё изменилось: «Только что узнали они обе, Катерина Ивановна и Сонечка, Господи, точно я в Царствие Божие переселился. Бывало, лежишь, как скот, только брань! А ныне: на цыпочках ходят, детей унимают: "Семён Захарович на службе устал, отдыхает, тш!" Кофеем меня перед службой поят, сливки кипятят! Сливок настоящих доставать начали, слышите! <...> Когда же, шесть дней назад, я первое жалованье моё — двадцать три рубля сорок копеек — сполна принёс, малявочкой меня назвала: "Малявочка, говорит, ты эдакая!" И наедине-с, понимаете ли? Ну, уж что, кажется, во мне за краса и какой я супруг? Нет, ущипнула за щёку. "Малявочка ты эдакая!" — говорит».
     
    Казалось бы, всё хорошо: снова есть служба, есть забота и внимание в семье, снова можно выбраться из беспросветной нищеты и жить по-человечески. Но что же дальше произошло? Почему же случился этот последний и окончательный срыв вместо воскресения к жизни приниженной и забитой человеческой души?
    «И в продолжении всего райского дня моей жизни и всего того вечера я и сам в мечтаниях летучих препровождал: и, то есть, как я это всё устрою, и ребятишек одену, и ей спокой дам, и дочь мою единородную в лоно семьи возвращу... И многое, многое... а на другой же день, после всех сих мечтаний (то есть это будет ровно пять суток назад тому) к вечеру, я хитрым обманом, как тать в нощи, похитил у Катерины Ивановны из сундука её ключ, вынул, что осталось из принесённого жалованья, сколько всего уж не помню, и вот-с, глядите на меня, все! Пятый день из дома, и там меня ищут, и службе конец, и вицмундир в распивочной у Египетского моста лежит, взамен чего и получил сие одеяние... и всему конец!»
     
    С нашей точки зрения, могут быть следующие объяснения этого срыва. Мармеладов не поверил в возможность продолжительного существования такого «Царствия Божия» в своей семье или не поверил в искренность чувств Катерины Ивановны и понимал, что вся забота и внимание вызваны только тем, что он теперь ходит на службу и приносит жалованье, а покупать жалость за деньги он не может и не хочет. И у него в глубине души есть чувство собственного достоинства. Но всё же более значимой, возможно, является другая причина: Мармеладов место «достал и опять потерял» уже по собственной вине, так как «черта наступила», ибо в определённой ситуации, как пишет Достоевский в «Записках из Мёртвого дома», человек «уже поневоле как-то делается не властен в своих ощущениях» (4,154), становится «палачом» и по отношению к себе, чувствует наслаждение в своём пороке, в своём падении, мучая себя, испытывает сладость в состоянии «свиньи», «подлеца», «скота». Мармеладов уже стал рабом своей порочной страсти. Порок оказывается безобразным и сладостным одновременно.
     
    Начиная с «Записок из подполья», Достоевский во многих своих произведениях (например, в повести «Игрок», в романах «Идиот», «Подросток», «Бесы», «Братья Карамазовы») пишет о ненормальной способности человека к мучительному наслаждению в самом страдании, о притягательных и сладострастных страданиях. А в «Дневнике писателя» за 1873 год есть запись о том, что человек даже способен испытывать «адское наслаждение собственной гибели» (21, 39). Подобное наслаждение, видимо, испытывает и Мармеладов. К нему можно отнести слова прот. А.Шмемана «об истерическом биении себя в грудь, которое никогда не бывает настоящим покаянием, но часто оказывается формой самоуслаждения» (20).
     
    Вполне возможно предположить, что слова «черта наступила» раскрывают и онтологическую (религиозно-философскую) причину гибели Мармеладова: недостаточно глубокая вера и связанная с этим невозможность решить проблему личного смысла жизни, неспособность найти своё место в обществе и — шире — в мире. Только истинная религиозная вера (свойственная, например, Соне), центр которой — Христос, даёт человеку духовную силу противостоять обстоятельствам, личной беде и помогает ему решить вечную проблему высшего смысла и личной жизни, и бытия в целом. Пьянство Мармеладова — это и духовное самоубийство, и форма бытового бунта (21) «маленького человека» против несправедливости на разных уровнях человеческого бытия, человека, испытывающего жизненно необходимую потребность богочеловеческого удела, без которого он глубоко несчастен. И «маленькому человеку» в мире Достоевского необходим высший смысл жизни, необходима глубокая религиозная, философская и нравственная идея, освещающая и оправдывающая его существование, его приход в этот мир.
     
    Возвращение Мармеладова в кабак — это движение навстречу неотвратимой гибели («...и всему конец»), а его смерть под копытами лошадей «так похожа на самоубийство» (Б.Тихомиров), на стремление освободить себя от бессмысленного и отравляющего существования. Катерина Ивановна скажет: «Ведь он сам, пьяный, под лошадей полез!» Такая гибель — это стремление Мармеладова (подобно тому как «хитрым обманом, как тать в нощи, похитил у Катерины Ивановны от сундука её ключ») без явного самоубийства (что является смертным грехом), хитрым обманом, только надеясь на Божие милосердие, попасть в рай с «чёрного хода», с «чёрной лестницы».
     
    Но есть ещё одна — нравственная — причина трагедии Мармеладова — жалость к себе («пьяненьким» называет он сам себя; «Выходите, пьяненькие...», - говорит и Господь устами Мармеладова). Это, казалось бы, естественное и не такое уж страшное эгоистическое чувство, которое ни в Писании, ни в Предании не рассматривается как отдельный и опасный грех22. Каждому человеку уже с детства хорошо знакома эта жалость к себе, из которой легко вырастает обида на «ближнего» и «дальнего», на всех людей и на весь мир. Именно через это греховное чувство жалости к себе и отчасти связанное с этим «питие» чёрт и входит в душу Мармеладова и безраздельно овладевает ею. Из щемящей, обессиливающей жалости к себе возникает неизбежная обида на другого: «...о, если б она пожалела меня... Катерина Ивановна... несправедливая». Эта жалость к себе, большая, чем к другим, в конкретной ситуации становится для безвольного и слабого духом Мармеладова губительным грехом. А в кабаке эта жалость значительно усиливается и предельно обостряется: «Для того и пью, что в питии сем сострадания и чувства ищу. <...> Скорби, скорби искал я на дне его, скорби и слёз, и вкусил и обрёл...»
     
    Остановимся подробнее на «скорби» Мармеладова и вспомним, с какими словами он обратился к Раскольникову в распивочной: «Молодой человек... в лице вашем я читаю как бы некую скорбь. Как вошли, я прочел её, а потому тотчас же и обратился к вам».
     
    Скорбь Раскольникова — это христианское чувство «глубокого сердца», чувство «сострадания и боли», «великой грусти», вызванной страданиями падшего человека, всех «униженных и оскорблённых», что проявляется в нём ещё до убийства и в отношении к Мармеладовым («уходя, Раскольников успел просунуть руку в карман, загрёб сколько пришлось медных денег, доставшихся ему с разменянного в распивочной рубля, и неприметно положил на окошко»), и к матери и сестре, и к пьяной девочке на бульваре, и в «безобразном сне» к насмерть забитой пьяным и озверевшим Миколкой саврасой лошадёнке. Такая скорбь, вызванная совестью в душе человека, является одной из глубинных причин бунта и ужасного преступления Раскольникова. Как заключает Г.Мейер, «если на лице человека запечатлелась скорбь, то, несмотря на его падение в гордыне, им не до конца завладел бес. <... > Скорбь не даёт Раскольникову окончательно упасть в глубины сатанинские...» (23). Эта скорбь является предвестием и залогом его чудесного и радостного преображения в эпилоге романа, «будущего воскресения его, будущего нового взгляда на жизнь».
     
    В отличие от Раскольникова, «скорбь» Мармеладова, самочинно занявшего в своей проповеди место священника, — это «обветшавшее слово» (Л.Левшун), наполняемое искушаемым дьяволом человеком иным, губительным для него смыслом — прежде всего жалостью к себе, болью за себя, плачем над собой. Слово Мармеладова, являющееся словесной «хитростью» и выражающее ложную мечту, обман воображения, подменой истины ложью, вдохновлено не «духом животворящим», способствующим Спасению, но «буквой, смертоносной и убивающей» (Л.Левшун).
     
    Невозможность воскресения Мармеладова и его обречённость на гибель объясняются и тем, что его слово — это всё-таки исповедь пьяного человеке, и звучит она не в церкви, не в Божием храме, а в кабаке, в дьявольском «храме», в «сатанинском месте» (Н.Нейчев), где над душами людей властвует бес, звучит не перед священником, а перед будущим убийцей, «своеобразным монахом дьявола», как его назвал А.Штейнберг (24). В исповеди Мармеладова есть искреннее раскаяние, но нет истинного покаяния, предполагающего «добровольное отречение от греха... и принятия на себя обязательства больше не грешить... прекращения совершения грехов, в которых кается данный человек» (25). Истинное покаяние предполагает твёрдое намерение исправить свою жизнь, и тогда возможно возрождение, преображение души, полное изменение существа.
     
    В своей исповеди-проповеди Мармеладов и осуждает себя, кается в грехах, и в то же время глубоко жалеет и оправдывает себя, ищет жалости у окружающих людей, у Раскольникова («Жаль вам теперь меня, сударь, альнет?») и, услышав «смех и даже ругательства» хозяина и других посетителей распивочной («Да чего тебя жалеть-то?»), вдруг восклицает в «решительном вдохновении»: «Жалеть! зачем меня жалеть! <...> Меня распять надо, распять на кресте, а не жалеть! Но распни, судия, распни и, распяв, пожалей его! И тогда я сам к тебе пойду на пропятие, ибо не веселья жажду, а скорби и слёз!.. <...> а пожалеет нас тот, кто всех пожалел и кто всех и вся понимал, он единый, он и судия. <...> И всех рассудит и простит, и добрых и злых, и премудрых и смирных... И когда уже кончит над всеми, тогда возглаголет и нам: "Выходите, скажет, и вы! Выходите, пьяненькие, выходите, слабенькие, выходите, соромники!" И мы выйдем все, не стыдясь, и станем. И скажет: "Свиньи вы! образа звериного и печати его; но придите и вы!" И возглаголят премудрые, возглаголят разумные: "Господи! почто сих приемлеши?" И скажет: "Потому их приемлю, премудрые, потому приемлю, разумные, что ни единый из сих сам не считал себя достойным сего..." И прострет к нам руце свои, и мы припадем... и заплачем... и всё поймём! Тогда всё поймём!.. и все поймут... и Катерина Ивановна. ..иона поймёт... Господи, да придет Царствие Твое»!»
     
    Об особом значении обращения Мармеладова к Христу так сказал С.Аскольдов: «Ключом к пониманию Достоевского могут служить слова, вложенные им в уста Мармеладова о прощении Богом падших в различных отношениях людей. <...> Всё художественное творчество Достоевского есть как бы предварение этого Божьего суда» (26). И по мнению Г.Померанца, у Достоевского «надежда на спасение основана — как у Мармеладова — на одном сознании своей грешности, на смирении» (27). И современный итальянский исследователь, размышляя о речи Мармеладова, утверждает:
    «При первом чтении её можно принять за последнюю иллюзию отчаявшегося человека, который создаёт образ Бога в соответствии со своими собственными нуждами. Тем не менее его слова подтверждаются библейскими цитатами, приводимыми этим персонажем. Они передают ясную богословскую мысль, которую, я думаю, Достоевский в то время мог понять и признать, но едва ли мог развить с таким блеском» (28).
     
    Но святые отцы учат, что истинное смирение жизненно необходимо отличать от ложного: «...есть мнимое смирение, происходящее от нерадения и лености и от сильного осуждения совести. Возымевшие его нередко почитают его виной спасения, но оно не есть таково поистине, потому что не имеет радо-створного плача, который бы соединён был с ним» (29). Мармеладов верит сам и пытается убедить других, что такими страданиями («Пью, ибо сугубо страдать хочу!») он искупает свою вину, свои грехи, что Господь за страдания его обязательно простит. Главной целью исповеди-проповеди Мармеладова, боящегося не только глаз чахоточной, с «красными пятнами на щеках» Катерины Ивановны и «детского плача», но и смерти и неизбежного наказания «там», является стремление оправдать себя и вызвать жалость-прощение и у людей, здесь, на земле, и у Господа на Страшном суде. По сути, Мармеладов утверждает возможность Спасения, исходящего не от преображённой человеческой души, а исключительно только от Господа при условии признания человеком своей греховности (30).
     
    После надрывного монолога Мармеладова и посещения его семейства «на дому» Раскольников только укрепляется в своём решении осуществить «безобразную мечту»: «...и нет никаких преград, итак тому и следует быть!..»
     
    Во второй главе бунту «гордой» и «раздражённой» Катерины Ивановны, которая в своём эгоистическом надрыве лишь отягощает мир новым злом, несёт своим близким только страдания, а также ложному смирению пьяного и раздавленного жизнью Мармеладова, который к Соне «на похмелье ходил просить» и та «тридцать копеек вынесла», противопоставлено истинное смирение «кроткой» и «безответной», но духовно сильной Сони, которая ни единым словом не упрекает, не укоряет падшего «кровного отца» и обострённо чувствует свою вину перед мачехой («А сколько, сколько раз я её в слёзы вводила!»), которая своей жертвенной любовью, жалостью и состраданием, своим бесконечным терпением и самопожертвованием, подлинной и глубокой верой в Бога («Что ж бы я без Бога-то была?») сначала пытается спасти Катерину Ивановну и её детей, а затем поможет воскресению отошедшего от Бога и «преданного дьяволу» несчастного Раскольникова.
     
     
    ПРИМЕЧАНИЯ
     
    1 По мнению Б.Тихомирова, «Мармеладов является первым из героев Достоевского, который в экстатическом восторге своей исповеди как бы непосредственно слышит слово Господне; это наблюдение позволяет посчитать неслучайным его имя: в святцах Семён (Симеон) — слышащий Бога (греч.)». (Тихомиров Б.Н. «Лазарь! гряди вон». Роман Ф.М.Достоевского «Преступление и наказание» в современном прочтении: Книга-комментарий. — СПб., 2005. - С. 81).
    2 «Надрыв... то состояние, когда человек бередит свои раны, свои страдания, чтобы заглушить боль ещё большей болью, и упивается самою невыносимостью страдания...» (Дунаев М.М. Православие и русская литература: В 5 ч. - М., 1997. - Ч. 3. - С. 393).
    3 Как замечает Е.Новикова, «известные слова из проповеди Иисуса Христа двенадцати апостолам... в XIX веке уже имеют статус общекультурной цитаты, почти превратившейся в пословицу» (Новикова Е.Г.Софий-ность русской прозы второй половины века: евангельский текст и художественный контекст. — Томск, 1999. — С. 95).
    * ДОСТОЕВСКИЙ Ф.М. Поли. собр. соч.: В 30 т. - Л., 1984. - Т. 27. - С. 49.
    5 Отметим, что неоднозначное отношение Достоевского к реальной исторической церкви — это отдельная и очень сложная проблема.
    6 КАСАТКИНА Т.А. Категория пространства в восприятии личности трагической мироориентации (Раскольников) // Достоевский: Материалы и исследования. Вып. 11. - СПб., 1994. - С. 84.
    7 НЕЙЧЕВ Н. Таинственная поэтика Ф.М.Достоевского. — Екатеринбург, 2010.-С. 214-215.
    8 В тексте романа слово «церковь» появляется 7 раз, «собор» — 2, «кабак» — 14, «распивочная» — 20, «трактир» — 23 раза. См.: Конкорданс (Указатель слов в контексте) к роману Ф.М.Достоевского «Преступление и наказание»: В 3 т. — Sapporo, 1994.
    9 КАСАТКИНА Т.А. Категория пространства... — С. 85.
    10 КАСАТКИНА Т.А. Между Богом и... теорией? // Достоевский Ф.М. Собр. соч.:
    В 9 т. - М., 2003. - Т. 3. - С. 108.
    11 НИКОЛЬСКИЙ С.А. Горизонты смыслов. Философские интерпретации отечественной литературы XIX—XX веков. — М., 2015. - С. 296, 302,316,318.
    12ДУГИН А.Г. Мартин Хайдеггер. Последний Бог. - М., 2014. - С. 401.
    13 МЕЙЕР Г.А. Свет в ночи (о «Преступлении и наказании»): Опыт медленного чтения. — Франкфурт-на-Майне, 1967. — С. 120, 239, 292,412.
    14 БОГРАД Г. Метафизическое пространство и православная символика как основа мест обитания героев романа «Преступление и наказание» // Достоевский: дополнения к комментарию / Под ред. Т.А.Касаткиной. - М., 2005. - С. 188.
    "Предысторию первой семьи Мармеладова до встречи с Катериной Ивановной мы не знаем, но, судя по его родной дочери Соне, это было «благочестивое» семейство, а пить он стал, видимо, с горя, после смерти первой жены.
    16 Антоний (Храповицкий), митрополит. Ф.М.Достоевский как проповедник возрождения // Ф.М.Достоевский и православие. 2-е изд. — М., 2015. — С. 145.
    17 ГАЧЕВА А.Г. Творчество Достоевского и русская религиозно-философская мысль конца XIX — первой трети XX века // Достоевский и XX век. В 2 т.— М., 2007. — Т. 1.-С.59. 18НЕЙЧЕВ Н. Указ. соч. - С. 213.
    19 КАСАТКИНА Т. Воскрешение Лазаря: опыт экзегетического прочтения романа Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание» // Вопросы литературы. — 2003. — № 1. — С. 180.
    20 ШМЕМАН А., прот. Собрание статей. 1947-1983. - М„ 2009. - С. 678.
    21 «Пьянство — отличительная черта непокорного сына (Вт. 21: 20; Лк. 15: 11-13)» Словарь библейских образов. — СПб., 2005. - С. 962.
    22 О жалости к себе лирического героя в поэзии Есенина см. нашу статью: «Почему в воровском мире был культ Есенина?» (Нева. — 2005. — № 12). О значении жалости к себе и обиде на всех у Печорина см. наши статьи: «Плач и смех в "истории души" Печорина» (Вопросы литературы. — 2014. — № 6), «Трагедия Печорина» (Нева. — 2016. — № 3), а также книгу «Современное прочтение романа М.Ю.Лермонтова "Герой нашего времени"» (СПб., 2014. - С. 168-169, 238-239).
    23 МЕЙЕР Г.А. Указ. соч. - С. 111.
    24 ШТЕЙНБЕРГ А.З. Система свободы Достоевского. — Paris, 1980. — С. 53.
    25 Ключевые понятия Библии в тексте Нового Завета: Словарь-справочник. — СПб., 2000. - С. 253, 254.
    26АСКОЛЬДОВ С.А. Достоевский как учитель жизни // О Достоевском. Творчество Достоевского в русской мысли 1881— 1931 годов. - М., 1990. - С. 253.
    27 ПОМЕРАНЦ Г. Разрушительные тенденции в русской культуре // Новый мир. — 1995. - № 8. - С. 139.
    28САЛЬВЕСТРОНИ С. Прп. Исаак Сирин и творчество Ф.М.Достоевского // Преподобный Исаак Сирин и его духовное наследие. - М., 2014. - С. 389.
    29 Язык славян. - М., 2002. - С. 665.
    30 Ср.: «К. Леонтьев, в отличие от Достоевского и Соловьёва, не придавал определяющего значения Преображению. Леонтьев верил в Божественную милость и Благость, в Спасение, исходящее от Господа, и никак не от преображённой человеческой души или от преображённого общества и государства (пусть и теократического)» (Безносов ВТ. Ф.Достоевский, К.Леонтьев, Вл.Соловьёв о Преображении и Спасении // Достоевский и современность. — Новгород, 1995. — С. 38).
     
     
    «Литература в школе» . – 2016 . - № 10 . – С. 6-12.
     
     




    © 2006 - 2015 День за днем. Наука. Культура. Образование