Педагогический альманах ==День за Днем==
 
написать письмо

    Главная

    Новости

    Методика 

    За страницами учебников 

    Библиотека

    Медиаресурсы 

    Школьная библиотека

    Подготовка к ЕГЭ, ГИА

    Одаренные дети

    Проекты

    Мир русской усадьбы

    Экология

    Методический портфолио учителя

    Встречи в учительской

    Творчество педагогов

    Статьи педагогов в журнале "Новый ИМиДЖ"

    Конкурсы профессионального мастерства педагогов

    Творческие страницы

    Рефераты школьников

    Конкурсы школьников

    Альманах детского творчества "Утро"

    Творчество школьников

    Фотогалерея

    Школа фотомастерства

    Доска объявлений

    Полезные ссылки

    Гостевая книга
    Sort

    Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru

      День за днем : Статьи 

      Статьи  


     

     

    А. Я. Эсалнек (Москва)

    Русский роман в аспекте интертекстуальности

    Ключевые слова: интертекст, роман, личность, цитата, реминисценция, аллюзия.


    Изучение и преподавание литературы в большинстве случаев предполагает ориентацию на теоретические принципы, накопившиеся в литературоведении к началу XX в. и постоянно обновляющиеся, поскольку научная мысль периодически рождает новые аспекты в подходе к литературе, обусловленные как движением самой литературы, так и рождением новых ракурсов в ее восприятии. К числу таких аспектов относится и тот, который получил название интертекстуальности. «Особенно расцвела интертекстуальность в наш рефлектирующий век, он же — век беспрецедентного преобладания средств коммуникации, знаков, изображений, кодов», — констатирует один из современных ученых (1). «Именно в этом столетии интертекстуальность становится центральной концепцией определенной картины мира, а именно — мира как текста» (2). По мнению исследователей, занимающихся жанровой проблематикой, интертекстуальность является ведущим конструктивным принципом в романе XX в. и в силу этого приобретает особое место в системе жанрообра-зующих принципов и способах его изучения: «категория интертекстуальности входит в круг обязательных при рассмотрении специфики романного жанра» (3) (речь идет в первую очередь о романе XXв.). Но интертекстуальность обнаруживается не только в XX в. и функционирует не только в качестве конструктивного принципа, о чем говорит история романа на протяжении многих веков его развития, в том числе в русской литературе.

    Освещение вопроса о соотношении интертекстуальности и романа нельзя не предварить краткими рассуждениями на тему о том, когда появилось это понятие и как оно трактуется в современной науке. В настоящее время не вызывает сомнений, что основы данной теории были заложены в трудах М.М. Бахтина и содержались в его мысли об ориентации любого высказывания на чужое слово, в идее «оговоренного», «двуголосого» слова и его «скрытой диалогичности» (4). Обоснование теории интертекстуальности состоялось в середине XX в. в работах французской исследовательницы Ю. Кристевой и ее учителя и единомышленника Р. Барта. Позднее в изучение этой проблематики включились многие зарубежные и русские мыслители Ж.Женетт, Л.Женни, М.Риффатер, Р.Лахманн, Н.Пьеге-Гро, А.Жолковский, Ю.Лотман, В.Топоров, Г. Косиков, И. Ильин, Н. Беляева, Н. Фатеева и др. Последние заслуживающие внимания из переведенных работ принадлежат Н.Пьеге-Гро и Р.Лахманн (5).

    Вследствие того, что интертекстуальность — это относительно «молодое» понятие, восприятие его весьма неоднозначно. Первоначальное и предельно широкое его толкование было предложено Кристевой: «Любой текст строится как мозаика цитации, любой текст — это впитывание и трансформация какого-нибудь другого текста. Тем самым на место понятия интерсубъективности встает понятие интертекстуалъности» (6). Оно разделялось и поддерживалось Бартом: «Любой текст—это интертекст: на различных уровнях, в более или менее опознаваемой форме в нем присутствуют другие тексты — тексты предшествующей культуры и тексты культуры окружающей; любой текст — это новая ткань, сотканная из побывавших в употреблении цитат. 

    Текст образуется из анонимных, неуловимых и вместе с тем уже читанных цитат» (7). Столь широкое, «безбрежное» понимание интертекста, как было замечено уже в 70-е гг., не представлялось продуктивным, т.к. не могло способствовать разработке реальных инструментов критического анализа. Естественно, что ключевой и принципиальный вопрос, который встал перед исследователями, — это вопрос о границах интертекста. Иными словами, возникла потребность охарактеризовать интертекст как нечто узнаваемое и опознаваемое, независимо от уровня эксплицитности или имплицитности, а также от степени осознанности его со стороны автора. В ходе научных поисков в этой области возникло немалое количество смежных терминов: гипотекст, гипертекст, транстекстуальность, архитекстуальность, паратекстуальность, метатекстуальность и т. п. В том же контексте особое значение приобрели такие понятия, как цитата, цитация, аллюзия, реминисценция, плагиат, пародия, травестия, стилизация, которые употреблялись и ранее и вне связи с теорией интертекстуальности, но стали особенно актуальными и востребованными в последнее время. Насколько четки их контуры и как они соотносятся между собой, установить не просто, особенно в произведениях XX в., когда интертекстуальность насыщает и перенасыщает многие произведения, и не только словесные. Источником интертекста нередко становится содержание литературы ушедшего XIX в., которое вызывает потребность в цитировании и отклике на него со стороны современных писателей. Этому способствует и новое миропонимание, активизировавшееся в конце XX в., опирающееся на философию постмодернизма, точнее деконструктивизма, воспринимающего мир как хаос, как нецентрированное, разнородное образование, как совокупность «цитат» разного рода. Одним из первых примеров и образцов произведений подобного типа считается «Петербург» А. Белого, в котором весьма причудливо соотносятся различные элементы и компоненты из произведений Пушкина, Гоголя, Достоевского и других авторов. В последние десятилетия таких произведений появилось достаточно много, что и служит аргументом и подтверждением особой роли интертекстуальности в XX в. Между тем надо признать, что открытие интертекстуальности состоялось гораздо раньше. Наличие ее можно обнаружить уже в рыцарском романе XII—XIII вв., затем в авантюрно-плутовском романе XVI-XVII вв. и позднее. Наибольший интерес с обсуждаемой точки зрения представляет так называемый классический роман XIX в., унаследовавший находки и открытия романа более ранних периодов, особенно XVIII в. На примере этого типа романа целесообразнее всего попытаться охарактеризовать присущий жанру романа тип интертекстуальности.

    Рассмотрение и сопоставление ряда классических романов, русских и зарубежных, позволяют заметить некую закономерность или, по крайней мере, тенденцию в обращении к интертексту, что, на наш взгляд, обусловлено содержательной спецификой или природой романного жанра. Согласно мнению большинства исследователей XVIII-XIX вв., начиная с Гегеля, Шеллинга, включая Белинского и Веселовского, а затем ученых XX в. (8), сущностное ядро романа составляет такая ситуация, которая предполагает наличие героя, обладающего определенным уровнем сознания и самосознания, выделяющегося в той среде, к которой принадлежит, и очень часто ощущающего дисгармонию со средой, с миром, подчас с самим собой. К нему более всего применимо понятие личности. Рядом с таким героем обычно присутствуют один-два персонажа (антагонист или протагонист), которые тоже обладают самосознанием и, следовательно, способны на интеллектуальный, эмоциональный или нравственный диалог с ним. Такие герои, как говорил Бахтин, обладают голосами или кругозорами. Именно их взаимоотношения составляют центр романной ситуации и дают материал для сюжета. Концентрация действия вокруг них придает роману центростремительность, что не исключает широты в изображении среды или общества. Обнажению и раскрытию их кругозоров помогает и интертекстуальность.

    Подтверждением этой мысли может служить содержание первого русского классического романа — «Евгения Онегина», создававшегося нашим великим поэтом около десяти лет. Однако, прежде чем обратиться к его рассмотрению, стоит вспомнить еще один классический роман того времени, типологически чрезвычайно близкий к роману Пушкина и имеющий «за плечами» более длительную романную традицию. Мы имеем в виду роман французского писателя Стендаля «Красное и черное» и его главного героя Жюльена Сореля, который и был той личностью, на которой сфокусировано внимание художника. В жизни Жюльена огромное место занимали книги, ссылки на которые наполняют текст, становясь интертекстом. Среди авторов книг — Наполеон, Руссо, Мольер, Вольтер, Вергилий и др. «Евгений Онегин» еще в большей степени пропитан интертекстуальными фрагментами подобного рода, судя по всему осознанными со стороны автора и опознаваемыми для читателей. Включение их в первую очередь мотивировано стремлением воссоздать пространство, оказавшее влияние на самосознание героев, т. е. культурный фон того времени, который можно было охарактеризовать упоминанием авторов произведений, находившихся в домашних библиотеках, а также персонажей, известных читателям. Что касается авторов, то это большей частью писатели и поэты (всего более 30 имен), в том числе античные (Гомер, Назон, Вергилий, Ювенал, Гораций, Феокрит), западноевропейские (от Петрарки до Гёте и Вальтер Скотта), русские (Княжнин, Фонвизин, Шаховской, Дмитриев, Языков, Жуковский, Вяземский, Баратынский и др.).

    Не менее часто в роли «культурных сигналов» выступают персонажи произведений — от Федры и Клеопатры (имеются в виду героини опер, которые ставились в то время на петербургской сцене) до Чацкого и Светланы — тоже около 30. Есть ссылки-референции на философов (Кант) и экономистов (Адам Смит). Присутствуют реминисценции (эксплицитные и имплицитные) из Шиллера, Данте, Шекспира, Руссо, Вяземского, Жуковского, Карамзина, Кюхельбекера, Грибоедова, в том числе автореминисценции («Кавазский пленник», «Бахчисарайский фонтан», «Руслан и Людмила»), а также реминисценции из фольклорных текстов. Особенно активно «работает» этот принцип в изображении Татьяны, которая, «воображаясь Юлией, Дельфиной» и подобными им героинями, питалась их мыслями и эмоциями. Сон Татьяны насквозь пропитан реминисценциями и аллюзиями из русских сказок. В. Недзвецкий9 обратил внимание на «внероссийское происхождение» некоторых образов из того же сна героини романа. Что касается Онегина, то и здесь в первую очередь присутствует ориентация на «иноязычных героев», а значит, реминисценции из романов Шатобриана, Байрона, Констана, Нодье. Нетрудно увидеть в романе Пушкина элементы пародий, в том числе — на классическую поэму, оду, на романтическую элегию. Интертекст обогащается за счет напоминания жанров, возникших еще в античную эпоху (ода, элегия, эпитафия, мадригал и др.), многочисленных имен античных богов и героев. Ко всему этому следует добавить эпиграфы к роману в целом и к каждой главе в отдельности.

    Указанный тип интертекстуальности можно обнаружить во многих романах русских писателей, прежде всего у Тургенева. В качестве примера уместно привести повесть «Ася», представляющую, как и другие повести 50-х гг., своеобразный микророман, поскольку здесь реализуется типичная романная ситуация. Герои (их, как и в большинстве романов — трое) читают «Германа и Доротею» Гёте, «Евгения Онегина» Пушкина. В их сознании и непосредственно в словах нередко возникают реминисценции из «Онегина» («А я хотела бы быть Татьяной»), из лирики, в частности Фета (повторяющийся мотив крыльев и полета), а также из немецких легенд (легенда о Лорелее) и западной живописи (упоминание «Га-латеи» Рафаэля). Тот же принцип просматривается и в других произведениях Тургенева, например в «Дворянском гнезде», где герои часто думают и говорят о литературе и музыке, а финал романа содержит явную реминисценцию из элегии Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных».

    Собрать все факты, имеющиеся в романах Пушкина, Тургенева, Толстого, Достоевского, Гончарова, и продемонстрировать их практически нереально. Но нельзя не признать, как уже замечено выше, весьма закономерным обращение к указанным видам интертекста, т.е. к прямым и скрытым цитатам, реминисценциям, аллюзиям, пародийным замечаниям и репликам, позволяющим раскрыть и продемонстрировать присущую роману ситуацию, подразумевающую привлечь интерес к личностному миру и самосознанию ведущих героев. Не исключено, что интертекстуальность обнаруживается и при изображении окружающей героев среды, но преобладающая тенденция заключается в привлечении именно культурных реалий и фактов, позволяющих представить внутренний мир главных героев.

    Завершая размышления на данную тему, целесообразно вернуться к цитированной статье Н.Беляевой и привести еще одну мысль, высказанную в ней, — мысль о том, что появление интертекстуальности как важнейшего жанрообразующего признака романа в XX в. обусловлено «исчерпанностью личностного романа», «завершенностью личностной версии романного жанра» и переходом к таким формам, где органическое единство создается преимущественным «сплавом гетерогенных и дискретных элементов»10. В реальности роман и в XX в. остается верен идее личности и ее изображению, в том числе в психологическом аспекте. В первую очередь это доказывает судьба западноевропейского романа XX в. В творчестве таких художников, как Р. Роллан, Ф. Мориак, Т. Манн, Д. Голсуорси, Г. Гессе, Г.Белль, Э.-М.Ремарк, Д.Фаулз и др., роман менялся, обогащаясь новыми видами психологизма, в частности под влиянием аналитической психологии К.Г. Юнга, но оставался ориентированным на исследование личностного мира человека нового XX в. В Советском Союзе, начиная примерно с конца 20-х гг., наступил период, названный Андре Жидом периодом деперсонализации, т.е. подчинения личности авторитарным нормам и принципам, при этом во многих случаях — подчинения добровольного, объяснимого сознательным участием людей в строительстве нового общества социалистического типа. В этих условиях роман уступил свое место другим жанрам, большей частью героической направленности, но эти жанры, не получая другого названия, очень часто именовались романами, хотя использовался термин роман-эпопея или просто героический эпос. В 60-е гг. XX в. животворным оазисом, в котором вырастали произведения романного типа, была литовская проза, познакомившая русских читателей с именами таких писателей, как Бубнис, Слуцкие, Авижюс и др. В русской литературе заметной датой в судьбе романного жанра стал 1975 г., когда был опубликован «Берег» Ю. Бондарева, с выходом которого началась активная дискуссия о романном мышлении, о Бахтине, о сути романа и его типологических качествах, по-прежнему ассоциировавшихся с изображением героев в личностном аспекте.

    Содержание дискуссии весьма полно отражено на страницах журнала «Вопросы литературы» тех лет (1975. № 2, № 6, № 9; 1976. № 1, № 3, № 6, № 9; 1977. № 1). Но настоящим прорывом в сферу романного мышления оказался, конечно, «Доктор Живаго» Б. Пастернака, где названные выше признаки и приметы интертекстуальности представлены весьма широко: в их числе многочисленные аллюзии и реминисценции из русской и зарубежной литературы, культуры, философии, теологии. Все это подтверждает мысль о том, что роман жил и будет жить ради того, чтобы и писатель, и читатель могли думать и размышлять о судьбах людей — думающих, страдающих, ищущих эмоционально-нравственных и умственных ориентиров, а это заставляет романистов искать и использовать разные типы интертекстуальности.

     

    1Жолковский А.К. «Чужих певцов блуждающие сны» //Жолковский А.К. Блуждающие сны и др. работы. — М., 1994. — С. 17.
    2Ржанская Л.П. Интертекстуальность // Художественные ориентиры зарубежной литературы XX в. — М., 2002. — С. 540.
    3 Беляева Н. Русский роман XX века: интертекстуальность как конструктивный принцип // Русскоязычная литература в контексте восточнославянской культуры. Сб. статей по материалам Международной Интернет-конференции 15-19 декабря 2006 г. — Томск, 2007. — С. 248.
    4 Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. — М., 1972. — С. 354-355.
    5Пьеге-Гро Н. Введение в теорию интертекстуальности. — М., 2008; Лахманн Р. Память и литература. Интертекстуальность в русской литературе XIX-XX веков. — СПб., 2011.
    6Кристева Ю. Слово, диалог и роман // Кристева Ю. Избранные труды. — М., 2004. — С. 167.
    7 Барт P. Barthes R. Texste // Barthes R. Euvres completes. T II. — Paris. 1994. — P. 1683.
    8 См.: Эсалнек А. Я. Основы литературоведения. Анализ романного текста. — М., 2004. — С. 9-19.
    9 Недзвецкий В. А. Любовь — крест — долг // Недзвецкий В.А. Статьи о русской литературе XIX — XX вв. — Нальчик, 2011. — С. 36.
    10 Беляева Н. Указ. соч.— С. 250.


    «Русская словесность» . – 2012 . - № 6 . – С. 11-15.

     

     





    © 2006 - 2018 День за днем. Наука. Культура. Образование