Педагогический альманах ==День за Днем==
 
написать письмо

    Главная

    Новости

    Методика

    За страницами учебников 

    Библиотека 

    Медиаресурсы 

    Школьная библиотека

    Подготовка к ЕГЭ, ГИА

    Одаренные дети

    Проекты

    Мир русской усадьбы

    Экология

    Методический портфолио учителя

    Встречи в учительской

    Творчество педагогов

    Статьи педагогов в журнале "Новый ИМиДЖ"

    Конкурсы профессионального мастерства педагогов

    Творческие страницы

    Рефераты школьников

    Конкурсы школьников

    Альманах детского творчества "Утро"

    Творчество школьников

    Фотогалерея

    Школа фотомастерства

    Доска объявлений

    Полезные ссылки

    Гостевая книга
    Sort

    Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru

      День за днем : Статьи 

      Статьи  


     
    Борис ЕКИМОВ 
    русский писатель, публицист
    лауреат первой премии «Москва-Пенне» (1997),
    лауреат Государственной премии РФ (1998),
    лауреат Всероссийской литературной премии «Сталинград» (1999),
    лауреат премии Александра Солженицына (2008), лауреат премии «Ясная Поляна» (2014)
     
     

    ПИСАТЕЛИ, ПРИНАДЛЕЖАЩИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ (Л. Толстой, В. Шукшин)
     
     
    Аннотация. Толстой и Шукшин - два великих русских писателя. В разное время жили, и разные у них судьбы, до отчаяния не похожие: граф и мужик. Но не это главное, а главное — талант и жизнь на одной земле, под одним небом, в одном народе, который они любовно и бережно показали миру.
     
    Ключевые слова: национальная направленность творчества, главный инструмент - русский язык; главный предмет работы - русский народ, его жизнь, его характер, обычаи, история, нынешний день.
     
    Abstract. Tolstoy and Shukshin are great Russian writers who lived at different times and had different fate, one was a duke, another was a peasant. But they both shared talent and love to Russia which they shared with the world.
     
    Keywords: national orientation of creativity, Russian language as a tool, main subject of the work - the Russian people, their life, character, habits, history and modern life.
     
     
     
    О ТОЛСТОМ
     
    Когда я получил любезное приглашение не только посетить Ясную Поляну в дни юбилея, но и сказать какие-то слова о Толстом, то поначалу решил отказаться.
    Лев Толстой — явление столь великое и столь абсолютное, сказано о нём и написано столь много, что любое произнесённое слово грозит быть повторением. Тем паче что я — лишь благодарный читатель, не более.
    Но после некоторого размышления я всё же решился сказать ещё об одной ипостаси Толстого, которая для меня неожиданно, но очень явственно проявилась именно нынче, на пороге XXI века.
    Неоспоримо, что Лев Толстой принадлежит всему человечеству. Но его ремесло определило национальную русскую направленность всего им созданного, потому что Толстой прославился не математикой, где сумма квадратов катетов и у англичан, и у корейцев будет равна квадрату гипотенузы. Он был не математиком, не физиком, а писателем, главный инструмент и материал которого — язык, у Толстого — русский язык; а главный предмет работы — русский народ, его жизнь, его характер, обычаи, история, нынешний день.
    Толстой показал миру именно русского человека.
     
    Люди всех стран, близких и отдалённых от нашей земли на неподвластные им расстояния, узнали русского человека не теоретически, не абстрактно, а через понятных и близких каждому толстовских героев. Наташа Ростова, всё семейство её, Безухов, князь Андрей, Левин и старая нянюшка Агафья Михайловна, Лукашка, Саввишна, Турка — бесчисленный толстовский мир. Не раскрашенные муляжи, не призрачные носители идей, не эффектные выдумки изощрённого гения, а самые дорогие Толстому живые люди естественно пришли на книжные страницы, а потом, также естественно, стали частью русской жизни, а значит, человеческой жизни вообще. Герои Толстого легко перешагнули границы русского языка и России. Их принял и полюбил весь мир, а значит, принял и полюбил Россию, народ её.
     
    Сегодня, на пороге нового тысячелетия, Россия оказалась в положении нелёгком. Теряя людей и земли, теряя былую мощь, Россия становится уязвимой, словно больной колосс, и потому всё чаще является безопасной мишенью для укоров, насмешек, прямых издевательств, а слово «русский» становится ругательным. Всё это понятно и старо как мир: недужный лев, осмелевшее шакалье. Шакалье откровенно корыстное, не по уму, не по таланту усердное, зачастую вскормленное русским народом, неблагодарное и ныне живущее за его счёт весьма безбедно. Эти люди, числящие себя по разряду знатоков России и её разоблачителей, усердствуют в литературе, в кино, в живописи, в трибунном витийстве, обрушивая на мир всё новую и новую якобы «правду-матку» о России и русских. Горькие обстоятельства, страшные частности и целые полчища якобы русских людей: тупых, корыстных, развратных, ленивых, грязных; не лица, а хари, рожи, рыла, отвратные, омерзительные; нелюди, а выродки и ублюдки — все эти «русиш швайн», провонявшие самогоном и редькой. Этих людей нужно презирать, бояться, держать в скотьем загоне под названием Россия. Крепко держать. Чтобы эта грязная волна не хлынула и не потопила благополучную Европу.
     
    Слава богу, что эти многочисленные поделки о России и русских появились теперь, когда есть в мире Лев Толстой, а значит — улыбка Наташи, лучистый взгляд Марьи Болконской, доброта старого князя Ростова и честная прямота его сына Николая, есть Анна Каренина, дядя Ерошка, Марьяна, есть милый Филипок, Фёдор Протасов, капитан Тушин и капитан Хлопов, «сухарь», но всё равно с живою душой — Каренин, Стива Облонский, Курагины, отец и его простодушные дети...
    Все вместе они — тысячеликая Россия, чей образ уже невозможно переменить, потому что Толстой, как всякий гений, созидал вечное.
    Толстовские строки: «...есть чувство, редко проявляющееся, стыдливое в русском, но лежащее в глубине души каждого — любовь к родине...»
     
    Естественно, что «стыдливое», а не кичливое, и естественно, что не напоказ, «а лежащее в глубине души», но могучее патриотическое чувство русского гения на пороге XXI века пришлось нашей родине очень кстати.
    Когда особенно рьяные обличители, зачастую вскормленные нашей землёй, стараясь перещеголять друг друга, кричат, что в России от века воруют, пьянствуют да спят на печи... (Вот одно из последних открытий Фазиля Искандера: «В России многие думают о России, а остальные воруют... Да, все остальные».)
    Когда об этом читаешь и слышишь, тут же приходит на память Лев Толстой, который спрашивал: «Но... кто и как кормил хлебом весь это народ?.. Кто добывал золото и железо, кто выводил лошадей, быков, баранов, кто строил дома, дворцы, церкви? Кто воспитывал и рожал этих людей единого корня?.. Народ живёт».
    Повторим с благодарностью: «Русский народ живёт».
     
    Об иных великих трудах Льва Толстого нелишне напомнить именно сейчас, в наступившем XXI веке, когда после развала Советского Союза и бесславного конца социалистического лагеря раздаётся хор голосов, вещающих об окончательной гибели идеи коммунизма. Но коммунизм — это не «большевистский режим», не чья-то диктатура В идее коммунизма, как и везде, ищут и, к сожалению, находят себе кормушку и прибежище порою не лучшие представители человечества.
     
    Но лишь по этой причине отринуть светлую вековечную идею общего коммунистического бытия по меньшей мере недальновидно, да и невозможно. Возникшая на заре человечества, эта идея, чтобы не быть утерянной, повторяется время от времени великими умами. Повторяется и по возможности воплощается в жизнь. Тому подтверждение — «толстовство» и толстовские коммуны, разрушенные насильно. Их продолжение — в израильских кибуцах. Их продолжение, уверен я, в новом веке. Потому что без великих и светлых идей просто-напросто скучно и невозможно жить на земле. Высокие идеи «толстовства» нам в помощь. Лев Толстой нам в помощь. И не надо представлять его согбенным старичком с бородой до колен. Толстой ещё очень молод. Всего лишь век он с нами. Не с теми смертными, которые были возле него, тогда и теперь. Но с нами, с человечеством, чья жизнь — долгие века. Вспомните о Гомере, которому почти тридцать веков. Толстой же лишь начинает свой путь, одаряя своей мудростью, любовью, жизненной мощью новые и новые поколения. Вечен счастливый путь его в долгих веках человечества.
     
    ПЕРЕЧИТЫВАЯ ВАСИЛИЯ ШУКШИНА
     
    Перечитывать — это не просто читать, а словно ещё и ещё раз беседовать с человеком знакомым, а порою — близким, открывая в его характере, жизни черты и страницы неожиданные. Каждый человек — глубина. Заглянуть туда очень непросто. Тем более если человек — неглупый. Такой ведь не будет на себе прилюдно «рубашку рвать»: глядите, мол, какой я замечательный.
     
    Мне кажется, что даже близких, любимых людей мы понимаем плохо в жизненной суете и спешке. Когда опомнимся, их уже нет, этих людей. Одни — далеко, а другие — очень далеко. А ведь что-то не успел спросить да не успел сказать — словом, не сумел понять. Отсюда все наши беды, малые и большие, от домашних ссор до великих войн.
     
    Сейчас вот перечитываю Василия Шукшина, рассказ его «Алёша Бесконвойный». Давайте это сделаем вместе: перечитаем, подумаем.
    «...Все в деревне звали его Алёшей Бесконвойным. А звали его так вот за что: за редкую в наши дни безответственность, неуправляемость. .. Пять дней в неделе он был безотказный работник, умелый... Но наступала суббота, и тут всё: Алеша выпрягался... Что же он делал в субботу? В субботу он топил баню. Всё. Больше ничего».
    Так говорит автор — Василий Макарович Шукшин. Но это, конечно, писательское лукавство.
    Суббота для Алёши Бесконвойного — это не просто баня: мытьё да парилка, это для него долгий день жизни человеческой. День раздумий, день мудрости.
    «В субботу он просыпался и сразу вспоминал, что сегодня — суббота. И сразу распускалась в душе тихая радость. Он даже лицом светлел».
    Радость у Алёши была вовсе не оттого, что не надо нынче на работу идти. Хотя это ведь тоже счастье — безделье после трудовой недели. Понежиться, полежать в постели, не спеша, позёвывая, подниматься. Всякий работающий поймёт эту спокойную радость.
    Ноу Алёши впереди — не барская праздность, а день немалого труда, может быть, даже большего, чем в будни. Лишь проснувшись, он спешит к делам хоть и банным, но нелёгким: дрова колоть, воду носить из колодца, драить пол... Одно за другим.
     
    Эти труды — особые, можно сказать, душевные, с раздумьями, с открытиями, с минутами озарений, радости. Это, можно сказать, день философа, а точнее — день истинно разумного человека.
    Вот Алёша колет дрова. Но он не просто их колет, выполняя первый упряг. Он видит белизну и «чистоту сокровенную поленьев», «и дух от них — свежий, нутряной, чуть стылый, лесовой...»
    Алёша даже разговаривает с дровами. Не от одиночества, как бывает порой, но от пронзительного понимания, естественного понимания близости, даже родства всего на земле сущего: человека, зверя, живого дерева и даже этого чурбака. «Ишь ты... какой, — говорил он чурбаку ласково. — Атаман какой...» И тюкал его топором, не убивая, но приуготовляя к ещё одному шагу в вечном кругу превращений: «Из праха — в прах».
    Этот закон един для дерева и человека.
     
    А потом грядёт следующий акт субботнего праздника: не обыденное разжигание печки, но явление огня человеку.
    «...Разжигать — тоже милое дело. Алёша даже волновался, когда разжигал в каменке. Он вообще очень любил огонь».
    Для него это не только «милое дело», но волнующее душу и разум, «очень волнующий момент», который позволяет Алёше снова подняться над буднями. В обычные суетливые дни об этом и помину нет. Дома ли печку затопить или кочегарить на ферме: быстрей да скорей, для дела.
    Нынче иное. «Алёша всегда много думал, глядя на огонь...» О людях, таких разных. Даже здесь, в малой деревушке, всего и народу — горсть. Но какие разные. И о днях жизни, тоже разных. «...Два полена и то сгорают неодинаково, а вы хотите...» И о смерти, конечно. И всё это, глядя неотрывно в огонь. Вот он, «маленький, робкий, трепетный, — всё становится больше». А в конце концов, «догорая, так вдруг вспыхнет, так озарится... диву даёшься: откуда такая последняя сила».
     
    А.Фет не об этом ли думал:
    «Не жизни жаль... А жаль того огня, что просиял над целым мирозданьем, и в ночь идёт и плачет, уходя»?
    Вот за что Алёша крепко держался, «не уступил ни на волос». Вот зачем суббота была нужна «бесконвойному» Алёше!
    Его ругало и стыдило колхозное начальство: «Нельзя позволять такие вещи!» (Пятилетку надо в четыре года выполнять! Америку догонять! А он — баня, суббота.)
    Тем более пятеро ребятишек на шее. И жена поэтому восставала вначале: «До ругани дело доходило. Не день же целый баню топить!» Но потом сдалась, наверное, что-то почуяв, когда он крикнул в ответ на упреки: «Что мне, душу свою на куски порезать?!»
    Видимо, поняла подспудно. А ещё испугалась за него, за себя и за ребятишек. Не зря ведь про душу он закричал.
    Они отступили: начальство, жена. Но неизвестно, поняли ли. Сумели ли понять, что для Алёши субботний день — не блажь, не лишний час отдыха, но день главный — день человека.
     
    Именно в эти дни, в эти часы Алёша пробуждал в себе и созидал человека истинно разумного с великой любовью ко всему живому, с душевным восторгом к миру и с горьким пониманием несовершенства этого же мира.
    Дети... Конечно, Алёша и в обычные дни любил их, жалел, был хорошим отцом. Это естественно. Но думается, что тепло человеческое, отцовское никогда не угасало в нём оттого, что ярко вспыхивало в день субботний, день покоя и мудрости.
    «Алёша любил детей, но никто бы никогда так не подумал — что он любит детей: он не показывал». Это — будни.
    Но «...у него в груди ныло от любви и восторга. Он всё изумлялся природе: из чего получился человек?!.. Особенно он их любил, когда они были совсем маленькие, беспомощные...»
    Это — субботний всплеск, высокий огонь души, которого надолго хватит, до следующей субботы уж точно.
     
    О хорошем человеке и о хорошей литературе писать трудно. Вот пишу, но больше сижу, думаю. За окном лёгкий снег, голые ветви деревьев, земля, прикрытая свежим снегом, чёрные воды реки — конец декабря, морозов пока не было. Солнца который день уже нет. Мерклые короткие дни, ранние сумерки с фонарями. Но всё равно — славно. Хорошая пора. Хорошая жизнь.
     
    Героев Шукшина, причём именно тех, кого он любил, вкладывая в их характеры, поступки, жизнь много личного и наиболее значительное, общечеловеческое и национально-русское; этих людей очень легкомысленно, а может быть, от непонимания стали именовать «чудиками». Даже не чудаками, а именно «чудиками», разумея под этим нечто дурашливое, глуповатое.
     
    Вот Андрей Ерин из рассказа «Микроскоп» пытается в меру сил познать и понять потаённую земную жизнь, которая рядом с ним. Конечно, он — «чудик»! Или совхозный механик Звягин, слушая, как сын учит наизусть гоголевскую «птицу-тройку», вдруг понимает, кого она несёт, эта тройка. Чичикова, отпетого мошенника! А никто не догадывается. Читают, учат, но понимают ли, как «подсуропил» им Гоголь. Тоже — «чудик»? Н.Н.Князев о «государстве» и о «смысле жизни» печётся. Сёмка Рысь хочет старую церковь к жизни вернуть, и денег ему за это не надо. Лишь бы красоту сохранить. Оказывается, они всего лишь «чудики».
     
    Если такими мерками определять героев Льва Толстого, то там — сплошные «чудики». Пьер Безухов, с его внешностью, манерами, образом жизни, разве не «чудик»? Старый князь Болконский... А семейство Ростовых? И без того обедневшие, они окончательно разоряются, когда на разграбление французам бросают в Москве всё своё имущество, отдав подводы для раненых солдат. «Люди собрались... не могли поверить такому странному приказанию». И были будто бы правы, потому что оставлялось«.. .состояние на сто тысяч добра». «Странное приказание» — разве не чудачество? Умирает старый граф. Молодому графу Ростову умные люди советуют отказаться от наследства, потому что «долгов вдвое больше, чем имение». Но Николай, обрекая себя на долговую яму, на»нищету, не делает этого. Причина простая: «священная память отца».
     
    На мой взгляд, основание всех «чудачеств» это — всего лишь! — исполнение законов обыденной, человеческой жизни: честность, доброта, порядочность. И ничего более.
     
    Пишу про Алёшу Бесконвойного. Порой поглядываю на него. Большая фотография. Взгляд прищуренный, в сторону, точнее — в себя. Морщины на лбу. Волосы ветер раздул. Костистый мужичий кулак подпирает щёку. Это он, Василий Макарович Шукшин. И Алёша тоже.
    От Бога ли, от природы шукшинский дар: выразить словом, рассказать о душе человеческой, о живой душе, в которой так много всего; о долгой жизни, в которой свет радости, и чёрное горе, серые будни, и этот снег, что теперь за окном.
     
    Сколько раз слыхал я от земляков своих: «У меня в жизни столько было... Я буду рассказывать, а ты лишь пиши». Они правду говорили и говорят: у них столько всякого в жизни случалось и так много стало понятного, хочется рассказать людям не для того, чтобы выставить себя, но лишь поделиться. Своё сердце — маленькое, в нём всего не удержишь. Оно потому и рвётся порой от счастья и от горя. Хочется рассказать... Но как? Не всем дано.
     
    Василий Макарович Шукшин сумел, успел рассказать о своём народе. О «своём», не только о русском. «Свой» — это всякий человек, на земле живущий. На большой земле и, говорят, круглой. Хотя, может, и врут учёные. Англичанин ли, калмык, чёрный, как печная сажа, африканец. Такие разные. Но у всех есть Алёша Бесконвойный, без них и детишек бы не было. И за колхозной ли, своей скотиной глядеть некому. С пашней да огородом управляться. Избу держать, семью, хозяйство, налоги платить... В армию кто пойдёт служить? Алёша... и дети его. Это уже про государство.
     
    Писательство — всё же редкий дар. Стремятся к писательству многие. Особенно из народа образованного, как говорят, интеллигентного. Всё верно, для писательства важно образование, культура, опыт литературы прежней. Но главное — всё же в ином. Вот они, рядом: Есенин, Шолохов, Шукшин, Рубцов... Дар Божий, видимо, главное. Если высокого дара нет, то начинаются всякие присказки про «сложное» искусство, которое поймёт лишь «избранный» и «оценит век будущий». Под этим соусом напридумано многое: «усложнение литературных задач», «грамматические сдвиги», «партитур-ность текста», «абсурд», «заумь», «мировая заумь», «текст набегающий», «активно-эволюционное ноосферное видение», «роман-пунктир», «сверхповесть», «метаметафора» и «метаметаметаформа»... Всё это — от лукавого, а если напрямую, то просто враки. Настоящая литература, она — день сегодняшний, для всех: от академика до прачки. Понятая и принятая сегодня, она будет нужна и дню завтрашнему, в котором будут жить такие же люди.
     
    Простой и великий пример — Библия, которую не зря именуют книгой вечной.
    Своим детям, внукам, а кому посчастливится — и правнукам читаем, рассказываем не «абсурд» да «заумь», а вечно живые сказки, услышанные век назад: «Репку» да «Колобок», «Царевну-лягушку» да «Гуси-лебеди». Слава богу, их много. И разве постарели они? Баюкаем малышей в веке XXI не новомодными «текстами», а всё тем же: «Баю-баюшки-баю, неложисянакраю...», «Спи, моя родная, рыбка золотая...», «Улетел орел домой, солнце скрылось за горой...». Всё это создано живыми людьми для живых. От сердца — к сердцу.
    Когда даровано тебе от природы ли, Бога, когда есть что сказать, тогда нет нужды рядиться в футуризм, акмеизм или «ноосферное видение», тогда просто пишется, порою не в тиши кабинета, а в блокноте, на коленке, как писал свои последние рассказы Василий Шукшин. Это уж потом начинается восхищённое: «Господи! Как он смог!!» А бывает брюзгливо-недоверчивое или, хуже того, завистливое: «Как сумел?.. В такие-то годы... Здесь что-то не так...»
     
    Говорили и говорят, точнее — судачат. О Шукшине, о Шолохове, о Рубцове. А прежде, если припомнить: о Чехове, о Лермонтове... «Как мог?.. В такие молодые годы?..»И л и напрямую, в лобовую атаку: «...почему не атакован Пушкин». Это старые-престарые песни. И Шекспира «не было», и великое «Слово...» — «обман и подделка». Причина одна: зависть и желчь или... стремление окололитературной «моськи» кого-нибудь да облаять. Авось услышат...
     
    Но вернёмся к Шукшину и к Алёше Бесконвойному, потому что, в конце концов, он, конечно, не автопортрет писателя Василия Макаровича Шукшина; Алёша рождён литературой, но вначале — жизнью где-нибудь в алтайском селе или в иных краях земли Русской, к примеру в Москве. Алёша родился, вырос и жил рядом с такими же, как он: плотником Сёмкой Рысью, который умел «топориком песни петь» (это уже из Ивана Шмелёва, но значит, тоже из жизни нашей), и с дядей Ермолаем, колхозным бригадиром, за долгую, трудную жизнь так и не понявшим, отчего это люди могут порою говорить неправду, обманывать; и мальчонкой Юркой, полуголодным грамотеем, твёрдо знающим, что «в науку идут» и в космос летают вовсе не за большими деньгами. А горестный Колька Паратов, который не мучителей своих приговорил к казни, а лишь себя и умер во слезах... Упорный Маня Квасов. Господи, сколько их... Разный народ. А все вместе — Россия: не только земля и вода, но главное — твёрдая связь людей, на этой земле живущих по законам вечным: трудолюбие, честность, добросердечность, сострадание... Живое тому подтверждение — Алёша Бесконвойный, пятеро его детей (старший уже «вымахал рослый, красивый») и, конечно, жена, Таисья. Семья Алёши — вот она, на ладони. А рядом земляки его: Кузьмовна... которая двадцать кулей картошки лишь на продажу накопала да ещё — себе на долгую зиму да скотине. Этим жили и живут, своими трудами, на чужого дядю не надеясь. Так положено. Так было и так, слава богу, есть.
     
    И когда время от времени в Москве заводят очередную шарманку про «национальную идею», которую, дескать, неплохо бы придумать и этой «идеей» народ наш сплотить и подвигнуть... Когда слышу я скрипучие, а порой визгливые звуки этой шарманки, то приходят мне в голову скучные мысли. Они, эти мысли, о том, что кремлёвские стены слишком высоки, и из-за них не увидеть России. Она ведь, слава богу, жива — тысячелетняя Россия, Русь. И век XXI начинает на великом просторе земель и с народом великим по числу и по званию — русским народом именно потому, что не утеряла свою национальную идею, которая очевидна как в обыденной жизни, так и в русской литературе.
     
    Нас хоронят из века в век.
    Год 1851-й. Французский историк Ж. Мишле возвещает о том, что «Россия не существует, что русские не люди, что они лишены нравственного смысла».
    «Бедный русский народ! — отвечает ему не какой-нибудь славянофил ли, квасной патриот, но западник Александр Иванович Герцен. — Некому возвысить голос в его защиту!»
    И возвышает: «...могу ли я, по совести, молчать... Трудно было бы... видеть лишь отверженное племя, лишь громадную ложь, лишь случайный сбор существ человеческих только по порокам — в народе, разраставшемся в течение десяти столетий, упорно хранившем свою национальность, сплотившемся в огромное государство...
    Русский народ, милостивый государь, жив, здоров и даже не стар...»
     
    Полвека спустя Лев Толстой ответил чужим и своим: «Читаешь эту историю и невольно приходишь к заключению, что рядом безобразий совершилась история России... Но... Кто и как кормил хлебом весь этот народ?.. Кто добывал золото и железо, кто выводил лошадей, быков, баранов, кто строил дома, дворцы, церкви?.. Кто воспитывал и рожал этих людей единого корня? Кто блюл святыню религиозную, поэзию народную?.. Народ живёт...» Ответил не столько этими короткими строчками, которые прочтёт не всякий, но «Войной и миром», «Воскресением», «Анной Карениной», «Казаками», «Детством», «Алёшей Горшком» — многими страницами и томами, составившими великую правдивую историю России и русских людей.
     
    В наши дни, уже в конце XX века, ещё один русский гений — Василий Шукшин повторил для своих и чужих:
    «Русский народ за свою историю отобрал, сохранил, возвёл в степень уважения такие человеческие качества, которые не подлежат пересмотру: честность, трудолюбие, совестливость, доброту...» Повторил на исходе века XX и как доказательство слов своих представил миру Алёшу Бесконвойного — по натуре мирного пахаря, отца семейства, мудрого человека, при нужде — воина.
     
    Здесь они и соединились. Толстой и Шукшин, два великих русских писателя. В разное время жили, и разные у них судьбы, до отчаяния не похожие: граф и мужик. Но выходит, что не это главное, а главное—талант и жизнь на одной земле, под одним небом, в одном народе, который они любовно и бережно показали миру: толстовский Алёша Горшок, шукшинский Алёша Бесконвойный — живая вечная Русь.
     
     
    «Литература в школе» . – 2016 . - № 8 . – С. 2-5.
     
     




    © 2006 - 2018 День за днем. Наука. Культура. Образование