Педагогический альманах ==День за Днем==
 
написать письмо


    Главная

    Новости

    Методика

    За страницами учебников 

    Библиотека 

    Медиаресурсы 

    Школьная библиотека

    Подготовка к ЕГЭ, ГИА

    Одаренные дети

    Проекты

    Мир русской усадьбы

    Экология  

    Методический портфолио учителя

    Встречи в учительской

    Творчество педагогов

    Статьи педагогов в журнале "Новый ИМиДЖ"

    Конкурсы профессионального мастерства педагогов

    Творческие страницы

    Рефераты школьников

    Конкурсы школьников

    Альманах детского творчества "Утро"

    Творчество школьников

    Фотогалерея

    Школа фотомастерства

    Доска объявлений

    Полезные ссылки

    Гостевая книга
    Sort

    Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru

      День за днем : Статьи 

      Статьи  


     

     

    КРАСУХИН Геннадий Григорьевич
    доктор филологических наук, профессор, автор более 400 статей, 15 книг, среди которых «В присутствии Пушкина», 1985; «Доверимся Пушкину», 1998; «Пушкин. Драматические произведения», 2005; «Путеводитель по "Капитанской дачке"», 2006; «Путеводитель по "Евгению Онегину"», 2012; «Превозмогая тяжесть: Художественный мир Пушкина в его наиболее примечательных произведениях», 2013 и др.

     

    О ЧЁМ ШУМИТ ЧЁРНОЕ МОРЕ. СМЫСЛ КОНЦОВКИ «ЕВГЕНИЯ ОНЕГИНА»


    Несколько слов, предваряющих эту статью. Тот, кто читал мой «Путеводитель по роману в стихах А.С.Пушкина "Евгений Онегин"» (это учебное пособие вышло в издательстве МГУ в 2012 году), без труда опознает многое, о чём я снова собираюсь поведать. Но делаю я это потому, что издательство МГУ нынче закрыто, книги, вышедшие в нём, почти недоступны читателю. Распроданные из-за малого тиража, они уже не могут быть допечатаны.

     

    Итак!
    «Таков ли был я, расцветая? / Скажи, фонтан Бахчисарая!» — эти пушкинские строчки вовсе не взывают к ранней южной поэме «Бахчисарайский фонтан». Нет, они появились в конце «Евгения Онегина», чтобы напомнить читателям об Авторе, каким он был в начале романа, — приятелем, другом заглавного героя, во многом разделявшим с Онегиным его отношение к жизни, к миру.
    Насколько далёк Автор от былой своей близости онегинскому восприятию действительности, показывают «Отрывки из путешествия Онегина», где заглавный герой именно и только для этого в них и появляется.

    Ю.М.Лотман справедливо обратил внимание читателей своего Комментария на то, что «описание Одессы было создано Пушкиным непосредственно после окончания четвёртой главы», что «строфы эти были опубликованы в 1827 г. в "Московском вестнике" как предназначенные для седьмой главы романа» и что «только в 1830 г. в Болдине она были перенесены в "Путешествие"». Но вот что, по Ю.М.Лотману, из всего этого следует:
    «Написанные в другое время, чем остальное "Путешествие", "одесские" строфы выдержаны в иной художественной манере: лаконизму и сухости первой половины странствия здесь противопоставлен яркий местный колорит и обилие характерных подробностей» (1).

    Это так. И в то же время ограничиваться констатацией только этого — значит, на наш взгляд, как бы игнорировать пушкинский замысел, по которому «одесские» строфы оказались последними стихами, словами того «Евгения Онегина», который оформлен как целое Пушкиным.
    Не только потому «онегинские» строфы в «Отрывках» отличаются от «одесских», что между ними временной интервал, но главным образом потому, что в них разное отношение к сущему, разное восприятие его.
    «Я молод, жизнь во мне крепка, — сетует Онегин, который "грустью отуманен" в Пятигорске. — Чего мне ждать? тоска, тоска!..» <«Отрывки из путешествия Онегина»>.
    Истоки такого мирочувствования раскрыты Автором в его романе. Всем ходом романа подвергалось испытанию подобное мировосприятие, проверялась его подлинная содержательность. Весь роман подводил Автора к выводу, что такого рода восприятие жизни есть душевная болезнь («хандра»), есть проявление больной, тронутой порчей человеческой души.

    Сейчас в строфах, которые в «Евгении Онегине» идут после завершения романного сюжета, снова зафиксирована болезнь души человека, когда его не радует собственное хорошее здоровье, когда его тяготит крепость в нём жизни. И снова такое отношение к жизни развенчано Автором. На этот раз — авторским лирическим самовыражением — воспоминанием о жизни в Одессе Автора, об одном в ней дне, являющем собою разительный контраст выморочному дню Онегина в Петербурге, описанному в первой главе романа.

    Жизнь — взаправдашняя, всамделишная, настоящая — пульсирует рядом с Онегиным:


    Встаёт купец, идёт разносчик,
    На биржу тянется извозчик,
    С кувшином охтенка спешит,
    Под ней снег утренний хрустит.
    Проснулся утра шум приятный.
    Открыты ставни; трубный дым
    Столбом восходит голубым,
    И хлебник, немец аккуратный,
    В бумажном колпаке, не раз
    Уж отворял свой васисдас.


    (Видимо, стоит пояснить, что «биржей» в пушкинское время называли ещё и стоянку извозчиков, что поименованный по-немецки «васисдас» означал небольшое окошко, через которое немец-хлебник (пекарь и продавец) отпускал покупателям хлеб, что «охтенка» — жительница Охтенской слободы Петербурга, где держали коров и откуда разносили по городу молоко.)
    И что же Онегин?   «Полусонный / В постелю с бала едет он...»
    Он — «полусонный», значит, мало что воспринимающий вокруг себя. Вдобавок он спешит «в постелю», то есть собирается уйти, отключиться, выключиться, порвать и без того не слишком прочные связи с теми, кто набирается жизненных соков, создаёт «утра шум», делает его «приятным» — с тем же купцом, или разносчиком, или извозчиком, с той же молочницей-охтенкой или хлебником-немцем...
    И хотя Автор не с утра начинает описывать свой день в Одессе, душою он с теми, кто противостоял тогдашнему Онегину:

    Бывало, пушка заревая
    Лишь только грянет окорабля,
    С крутого берега сбегая,
    Уж к морю направляюсь я.
    Потом за трубкой раскалённой,
    Волной солёной оживлённый,
    Как мусульман в своём раю,
    С восточной гущей кофе пью.
    Иду гулять.

    Его одесский день отмечен, как верно указал Ю.Н.Чумаков, теми же памятными вехами, что и у Онегина в Петербурге — ресторан, театр. И теми же развлечениями молодости — вино, еда, женщины2. Но какая огромная разница в ощущениях по сравнению с охлаждённым, пресыщенным Онегиным! Какой бьющей через край предстаёт любовь к жизни Автора, который даже для музыки, для её чарующих «упоительных» звуков («...они кипят, / Они текут, они горят, / Как...») не боится искать и находить аналогии с простыми радостями жизни, с плотскими её наслаждениями:

    Как поцелуи молодые,
    Все в неге, в пламени любви,
    Как зашипевшего Аи
    Струя и брызги золотые...

    А точнее — потому и не боится Автор таких аналогий, что всё это сейчас одухотворено им — любовь, вино, музыка, всё одинаково осознано как духовная ценность.
    Ведь сама игра звуков здесь — озорная эта рифма — идёт от молодого озорства, от упоения молодостью, заявляющей о своих правах, наслаждающейся тем, что ей позволено наслаждаться жизнью.

    Оказавшись концовкой пушкинского романа в стихах, «Отрывки из путешествия Онегина» не могли стать окончательным словом о герое, поскольку таким словом уже стала последняя глава пушкинского романа, пушкинской эпопеи в нём. Ничего нового о заглавном герое в «Отрывках...» мы не узнаем. С его выраженным там мироощущением мы подробно знакомились в романе; о том, что после путешествия оно претерпит кардинальные изменения, нам как раз и поведала последняя восьмая глава. Можно, конечно, решить (и не без оснований), что помещённые, по воле Пушкина, после примечаний «Отрывки...» сами сделались своеобразным примечанием, объясняющим сущность — от старого в предыдущих главах к новому в главе восьмой — душевного состояния Онегина, обозначившим кризис его душевной болезни, после которого дело обычно движется к выздоровлению. Трудно не заметить, что иные строфы «Отрывков...» стали в прямом смысле примечанием к стихам в романе. К примеру, к тем стихам в главе восьмой, где герой чахнет от любви: «Все шлют Онегина к врачам, / Те хором шлют его к водам». Массовая («хором») врачебная ошибка налицо: «Отрывки...» как раз и показали, насколько герою полезны кавказские воды!

    Необычность жанровой структуры «Евгения Онегина» — стихотворения-романа — состоит в том, что духовный опыт, обретаемый Автором благодаря той или иной романной коллизии, становится авторским самовыражением. Так же обстоит дело и с духовным опытом, обретаемым Автором в результате завершения всех романных коллизий. Исчерпанность романного сюжета не останавливает лирического самовыражения Автора, которое не прерывается с окончанием романа.

    Начатое как «большое стихотворение» (цитата из чернового предисловия к главе первой) пушкинское произведение и завершается как стихотворение. А это значит, что «Отрывки из путешествия Онегина» — лирическая концовка романа в стихах — стихотворения-романа.
    Причём недаром «Евгений Онегин» заканчивается «одесскими строфами», где Автор из девяти камен выбирает Полигимнию — создаёт лирический гимн жизни — произносит окончательное слово о ней!

    Конечно, Пушкин в своём романе ничего зря не делал и ничего лишнего туда не вносил. Так что, предавая гласности сперва во вступлении к отдельно изданной главе восьмой, а потом и к «Отрывкам...» стихи, которыми, как он выразился, ему пришлось «пожертвовать», он преследовал свою определённую цель. Ничем он не «жертвовал». Недаром он напечатал эту хвалу всем девяти каменам (богиням — покровительницам искусств и науки). Ибо в романе легко обнаружить стихи, навеянные каждой из девяти камен, любой из этих богинь.

    Даже Уранией — музой астрономии:


    У ночи много звёзд прелестных,
    Красавиц много по Москве.
    Но ярче всех подруг небесных
    Луна в воздушной синеве.
    Но та, которую не смею
    Тревожить лирою моею,
    Как величавая луна
    Средь жён и дев блестит одна.

    (Не говорю уже о том, что луна — почти постоянная спутница Татьяны, что «образ луны» многажды и по-разному истолкован Автором в романе, на что неоднократно обращали внимание исследователи «Онегина».)

    А о том, как порой нуждался Автор в поддержке камен, свидетельствует он сам, обратившийся в последней строфе главы седьмой к Каллиопе в том самом вступленье, которым предваряет главу восьмую: «Благослови мой долгий труд, / О ты, эпическая муза!»

    О зеркальном отражении первой главы в «Отрывках...» свидетельствует, как мы уже видели, одесский день Автора, соотнесённый с петербургским днём Онегина. И не только он. Даже самая последняя строчка «Отрывков...», внешне ничем не примечательная и вроде как бы сиротливо отделённая от всего романа в стихах: она начинает собой новую строфу, но остаётся без продолжения:

    Итак, я жил тогда в Одессе...

    Так вот, даже она, как проницательно заметил В.В.Набоков, — примета этого потаённого авторского замысла. «Последняя строчка "Евгения Онегина", — пояснил В.В. Набоков, — фактически совпадает с пометой Пушкина к слову "морем" в главе первой, 1,3, ("Писано в Одессе") — это Чёрное море, которое шумит в предпоследней строке "ЕО"... и объединяет линией своего горизонта первые и заключительные строки окончательного текста романа в один из... внутренних композиционных кругов...»3.
    Но замысел Автора, обрисованный концовкой его романа в стихах, ещё более объёмен. Последней строфой о ночной Одессе в «Отрывках из путешествия Онегина», замыкающими строчками в ней:


    Всё молчит;
    Лишь море Чёрное шумит... -

    он не только напоминает в примечании к стиху «Брожу над морем» в главе первой об одесском его адресе, чтобы, так сказать, завязать, как шутливо обмолвился о подобных вещах М.М.Зощенко, «вроде как бантиком» всё повествование. «Чёрным шумящим морем» Автор указывает не на одну только Одессу, но ещё и* а Тавриду (старое название Крыма). На начало главы восьмой, где его наставница муза «во мгле ночной» водила его по крымскому берегу «слушать шум морской» (не правда ли, каким новым смыслом в свете этих прогулок может наполниться строчка «Скажи, фонтан Бахчисарая!»?) и учила его здесь, в Крыму, постигать, о чём шумит Чёрное море:


    Немолчный шёпот Нереиды,
    Глубокой, вечный хор валов,
    Хвалебный гимн Отцу миров.

    В «хвалебном гимне Отцу миров», завершающем «Евгения Онегина», звучит горячая благодарность его Автора Творцу мира за счастье жить, которое поэт воспел, за счастье творить, которое он демонстрировал на протяжении всего романа в стихах, обустраивая судьбы своих героев и свою собственную, помогая всем и себе тоже выйти из извилистого жизненного лабиринта с благородной душой и отзывчивым сердцем.

     


    ПРИМЕЧАНИЯ


    1 ЛОТМАН Ю.М. Роман А.С.Пушкина «Евгений Онегин»: Комментарий. Пособие для учителя. — Изд. 2-е. — Л.: Просвещение, 1980. - С. 389.
    2 ЧУМАКОВ Ю.Н. «Евгений Онегин» и русский стихотворный роман. — Новосибирск, 1983. - С. 28-33.
    3 НАБОКОВ В. Комментарий к «Евгению Онегину» Александра Пушкина. — М.: НПК «Интелвак», 1999. - С. 851.


    «Литература в школе» . – 2017 . – № 7 . – С. 6-8.

     

     





    © 2006 - 2018 День за днем. Наука. Культура. Образование