Педагогический альманах ==День за Днем==
 
написать письмо

    Главная

    Новости

    Методика 

    За страницами учебников 

    Библиотека

    Медиаресурсы 

    Школьная библиотека

    Подготовка к ЕГЭ, ГИА

    Одаренные дети

    Проекты

    Мир русской усадьбы

    Эко 

    Методический портфолио учителя

    Встречи в учительской

    Творчество педагогов

    Статьи педагогов в журнале "Новый ИМиДЖ"

    Конкурсы профессионального мастерства педагогов

    Творческие страницы

    Рефераты школьников

    Конкурсы школьников

    Альманах детского творчества "Утро"

    Творчество школьников

    Фотогалерея

    Школа фотомастерства

    Доска объявлений

    Полезные ссылки

    Гостевая книга
    Sort

    Яндекс.Метрика

    Ремонт мебели перетяжка мебели.

      День за днем : Статьи 

      Статьи  



    Анатолий Ремнев

    Призрак сепаратизма



    Иллюстрации


    В представлении россиян Сибирь долго оставалась краем земли, «дном мешка», и, как заметил Ю. М. Лотман, к началу XIX века прочно вошла в устную мифологию и литературу как символ ссылки. Один из помещиков даже назвал «Сибирью» пустынное место в Тверской губернии, куда он отправлял провинившихся крепостных. В правящих кругах продолжал господствовать старый взгляд, видевший в Европейской России «нашу нравственную силу, а в Сибири — наш сундук с деньгами».
    Однако пророчество М. В. Ломоносова о том, что российское могущество будет прирастать Сибирью осуществлялось крайне медленно. Уже М. М. Сперанский предостерегал от модного заблуждения «превозносить Сибирь и находить в ней Индию».

    Неспособность самодержавия к эффективному хозяйственному освоению Сибири, использование ее в качестве «штрафной» колонии, некоторое политическое и экономическое неравноправие в составе империи порождали у сибирского населения, с одной стороны, недовольство сложившимся положением, а с другой —  неясность в определении роли и места в составе России. «Не то — это одно целое с огромной тоже, но все-таки далеко меньшей, чем она, Европейской Россией, — описывал свои впечатления в 1860-е годы ссыльный А. А. Ауэрбах, — это как будто совершенно отдельное государство в государстве, относящееся, как будто колония к метрополии: так велика и существенна во всем разница Сибири с Европейской Россией» (1).  Сохранялась и некоторая правовая обособленность Сибири, На нее с известным ограничением распространялись вновь вводимые общеимперские законы, с 1822 года существовал собственный кодекс сибирских законов — «Сибирское учреждение».

    «Великие реформы» 60—70-х годов XIX века не имели здесь прямого и быстрого, как в центре страны, действия. В сибирской политике царизма вплоть до начала XX  века сохранялась фискально-охранительная доминанта. Но опасались не только «врага внешнего», уже в первой s половине XIX века в правительственных кругах появляются сомнения в благонадежности сибиряков, предчувствие, что Сибирь последует примеру северо-американских колоний Англии.

    Сибиряк, не знавший крепостного гнета, привык самостоятельности, живущий в относительном довольстве, привлекал взоры не одного поколения деятелей российского освободительного движения. Особенно для формирования образа Сибири как страны свободной и потенциально богатой сделали ссыльные декабристы. Однако они любили не столько Сибирь настоящую, сколько Сибирь будущую. П. Н. Свистунов 26 июня 1840 года  писал сестре из Кургана: «Сибирь, одно имя которой теперь  приводит в содрогание, в будущем не будет вызывать таких чувств как всякий мало изведанный край, она таит в себе большие возможности». Надежды на развитие Сибири возлагал и М. В. Буташевич-Петрашевский,  мечтавший, что «Сибирь заменит настоящую Россию и что  в ней возникнет народность русская без примеси и правление республиканское будет в ней господствующим».
    О том, что Сибири суждено в грядущем стать «отдельной империей», говорил в 1848 году петрашевец-сибиряк Р. А. Черносвитов, именуя ее «Америкою, Калифорниею, el Dorado, Русскою Мексикою».

    В сибирских городах под влиянием декабристов, петрашевцев, ссыльных поляков начинает формироваться не внушающая доверия властям сибирская интеллигенция. У сибиряков растет чувство местного патриотизма, вызываемое не только любовью к родине, но и возбуждаемое высокомерным поведением приезжих чиновников и конкуренцией московских промышленников и торговцев.

    Меняется представление о Сибири и у простого россиянина. Историк П. И. Небольсин писал, что в 1840-е годы Сибирь, может быть, несколько утратила в глазах русского крестьянина ореол «края особенно привольного», но зато простой народ переставал дичиться ее. Сюда все чаще едут вольные переселенцы, работники отправляются на прииски не потайными тропами, а «с законным паспортом за пазухой» (2). Даже ссылка постепенно теряла свое устрашающее воздействие. Хотя и медленно, но шел процесс постепенного крушения стереотипа Сибири как «царства холода и мрака». Обычными становятся указания на потенциальные богатства Сибири, на благотворное влияние отсутствия крепостного права, культурно-психологическое своеобразие сибиряка. Сибирь представлялась залогом российского могущества, землей, где, по словам еще фонвизинского Стародума, можно доставать деньги, «не променивая их на совесть, без подлой выслуги, не грабя отечество».

    В правительстве начинают задумываться над возможностью сибирского сепаратизма. Еще в середине 1820-х годов Ф. В. Булгарин доносил, что масонская группа Н. И. Новикова вынашивала планы устройства республики в Сибири, чтобы затем по ее образцу преобразовать всю Россию. Иркутский архиепископ Ириней 18 июля 1831 года писал графу А. X. Бенкендорфу: «Здесь уже Китайская и Английская политика развиваются; что же будет с Восточной Сибирью, ежели при сих ее обстоятельствах еще и дух европейский, обнаружившийся у нас 14-го декабря 1825, а ныне объявший всю Польшу — станет проявляться в здешних городничих Муравьевых (имелся в виду декабрист А. Н. Муравьев, служивший в 1828—1831 годах иркутским городничим. —А. Р.), дабы распространяться по восходящей и нисходящей линиям?» (3) П. И. Небольсин предупреждал в 1848 году Военное министерство о преждевременности занятия Амура, пока не устранен «внутренний враг» в самой Сибири в лице недовольных российскими порядками беглецов из центральных губерний, раскольников, ссыльных поляков. Он запальчиво призывал: «Надобно убить этого врага, надобно убить, с корнем вырвать мысль, укоренившуюся в сибиряках, что «Сибирь совсем не Россия», что «Россия сама по себе, а Сибирь сама по себе». Мнение Небольсина охотно подхватил западно-сибирский генерал-губернатор П. Д. Горчаков. Он предупреждал столичные власти о существовании опасной с государственной точки зрения идеи, что богатства Сибири должны принадлежать местному населению. По его мнению, «неизмеримые дебри» от Якутска на восток составляют естественную непроходимую границу, не требующую никакой охраны. Но самое важное, подчеркивал западно-сибирский генерал-губернатор, эти пространства «отстраняют жителей Сибири от непосредственного прикосновения с иностранцами». Всякое же сближение с последними он считал опасным уже в силу того, что сибиряки не питают большой привязанности к России. «Но что будет, — нагнетал страсти Горчаков, — если народонаселение сблизится с англичанами и американцами, которые примут на себя легкий труд получать от них то, что поныне доставлялось из России, и что в случае нужды они поддержат эту сделку оружием» (4).

    Восточно-Сибирский генерал-губернатор Н. Н. Муравьев также писал о существовавшем предубеждении, «что Сибирь рано или поздно может отложиться от России». Основную опасность, на его взгляд, помимо поляков представляют сибирские купцы-монополисты и золотопромышленники, не имеющие «чувств той преданности Государю и отечеству, которые внутри империи всасываются с молоком». Но, пугая центральные власти «призраком сепаратизма», Муравьев сам навлек на себя подозрения в намерении отделить Восточную Сибирь от России. П. А. Кропоткин передает в своих мемуарах распространенную версию о том, что в генерал-губернаторском кабинете молодые сотрудники Муравьева вместе со ссыльным революционером-бунтарем М. А. Бакуниным обсуждали «возможность создания Сибирских Соединенных Штатов, вступающих в федеративный союз с Северо-Американскими Соединенными Штатами» (5). Чиновник одной из иркутских канцелярий, бывший политический ссыльный Розенталь доносил в III Отделение, что политический преступник Бакунин, родственник генерал-губернатора, задумал безумное дело об отделении Сибири Е. И. Рагозин, чиновник Главного управления Восточной Сибири, впоследствии активный участник революционного движения, писал преемнику Муравьева-Амурского М. С. Корсакову: «Михаил Семенович, думаете ли вы об отделении Сибири? Позвольте мне писать вам об этом. Единственное дело, действительно интересное» (6).

    В 1850 году, когда председатель Комитета министров А. И. Чернышев, напуганный Небольсиным и сибирскими генерал-губернаторами возможностью отделения Сибири, сообщил об этом Николаю I, тот воспринял ин формацию вполне серьезно. Очевидно, эти соображения и стали одним из мотивов учреждения в 1852 году II Сибирского комитета, главная задача которого формулировалась как стремление «не только изменить взгляд на этот край, но и принять меры к прочному слиянию оного с Империею». Примечательно, что о положении Сибири в составе России взялся рассуждать сам Николай I, составивший по этому поводу собственноручную резолюцию «.. .ни в каком случае главное начальство Восточной Сибири не должно быть изъято из зависимости высших правительственных установлений империи и, следовательно не может и не должно быть поставлено в те отношения, в каких обыкновенно находятся колониальные управления к метрополии». Признавая колониальный характер своей политики в Закавказье, отделенном от России горами и населенном «племенами еще враждебными и непокоренными», Николай I разъяснял, что Восточная Сибирь лишь отдалена от «внутренних частей государства» и населена «народом, большею частию русским» (7).

    Вместе с тем страх сибирского сепаратизма продолжал нарастать. Будоражащие слухи о возможном отделении Сибири все чаще доходят до властей. Подобное опасение возникло при рассмотрении проекта сибирской железной дороги, предложенного в 1858 году англичанином Слейгом. Тогда главноуправляющий путями сообщения и публичными зданиями К. В. Чевкин заявил, что под видом грузов англичане завезут в Сибирь 50-тысячную армию и завладеют ею. Возражал он и против железнодорожного проекта американца Коллинза. Управляющий делами Сибирского комитета В. П. Бутков прямо заявлял, что американцев нельзя пускать на Амур, так как они разовьют там свой республиканский дух и «Сибирь отвалится от нас». В1861 году в Политико-экономическом комитете Русского географического общества разгорелась дискуссия на колониальную тему. Барон Мейендорф выдвинул мрачный прогноз, согласно которому повышение благосостояния окраин будет лишь «споспешествовать их отделению от метрополии, как учит история всех колоний». Академик К. М. Бэр, напротив, призывал не бояться этого, утверждая, что Англия экономически только выиграла от того, что ее заоокеанские колонии приобрели независимость.

    Подобные опасения подогревались и слухами о намерении ссыльных поляков взбунтовать Сибирь. Предвидя восстание в Польше, Муравьев-Амурский в 1861 году советовал Корсакову «оградить Восточную Сибирь от этого нового нашествия иноплеменных». По его мнению, польские ссыльные получат возможность «медленно, но верно внушать вражду к России».
    Сибиряки-студенты Казанского университета именовали Сибирь не иначе как русской Америкой, полагая, что она, «рано или поздно, отделится от России». Надзор центра, предупреждал жандармское ведомство Розенталь, в Сибири крайне необходим, ибо здесь появилась опасная «партия сибирских мечтателей», проповедующая идеи отделения от России, «которые уже давно бродят в Сибири» (8).

    О неравноправном положении Сибири, полном забвении ее нужд писал на страницах вольной печати А. И. Герцен. В декабре 1860 года Бакунин информировал Герцена (часто выдавая желаемое за действительное), что ему удалось убедить Муравьева-Амурского в необходимости децентрализации империи. Развивая свой взгляд на будущее Сибири, Бакунин утверждал, что Амур, соединивший Сибирь с внешним миром, «со временем оттянет Сибирь от России, даст ей независимость и самостоятельность», добавляя при этом, что в Петербурге этого вполне серьезно опасаются и боятся, как бы Муравьев не провозгласил независимость Сибири. «Колокол» в 1862 году предупреждал правительство, что если оно и впредь будет игнорировать нужды Сибири, то «ветерок враждебной ему гражданской свободы скоро проникнет через Амур во всю Сибирь, и тогда ему придется расстаться с зауральскими владениями еще вернее, чем оно теперь расстанется с Польшей».

    У Н. А. Серно-Соловьевича в 1862 году при аресте изъяли проект конституции, которая предусматривала федеративное устройство России со столицей для Сибири в Иркутске. В листовке «Великоруса» (январь 1863 года) писалось: «Да здравствует союзная конституция Руси, Украины и Сибири». В. И. Кельсиев в «Исповеди» (1867) напоминал правительству, что поляки не упустят случая «насолить» в Сибири; Н. А. Ишутин распускал слухи о том, что Сибирь хочет отделиться от России, а «Соединенные штаты Америки обещали в том помочь». В подготовленной III Отделением записке о политических настроениях сибиряков (21 февраля 1866 года) отмечалось: «Открытые в Сибири заговорщики имели целью распространение нигилизма и отделение Сибири, корни их заговора пущены глубоко; в нем участвуют служащие по Министерству народного просвещения чиновники, даже купечество и золотопромышленники...»

    1 января 1868 года в статье «Современная Россия и ее развитие» Н. П. Огарев писал: «Сибири в будущем суждено сыграть по отношению к европейской части России ту же роль, которую играют Соединенные Штаты по отношению к Англии, т. е. пойти путем самостоятельного развития». В1868 году томский губернатор сообщал об открытом им заговоре, «имеющем целью отделение Восточной и Западной Сибири от Российской империи». Когда в начале 1880-х годов Н. М. Ядринцев задумал издавать газету «Сибирское обозрение», П. П. Семенов-Тян-Шанский, чтобы не раздражать чиновников, предложил заменить название на «Восточное обозрение». Он опасался, что иначе «это будет пахнуть сепаратизмом». Писательское воображение знаменитого фантаста Жюля Верна в романе «Михаил Строгов» рисовало потрясающую картину восстания в Сибири, во главе которого встал политический ссыльный Иван Огарев. При помощи вторгшихся азиатских кочевников он захватил большую часть Сибири, «чтобы освободить ее от русского владычества».

    Апофеозом нарастающего синдрома сибирского сепаратизма стало появление в 1865 году прокламации «Патриотам Сибири», где содержался прямой призыв к восстанию за независимость. По поводу открытого в 1865 году в Омске «заговора» министр внутренних дел писал: «Преступная и бессмысленная цель заговорщиков заключалась в отделении Сибири от России и образовании из нее какой-то федеративной республики вроде Северо-американских соединенных штатов. К счастию, это тайное общество не успело окрепнуть и число его адептов оказалось весьма незначительным. Для осуществления своих преступных замыслов заговорщики, как видно, рассчитывали более на будущее, для чего и старались преимущественно действовать на молодое поколение» (9).

    Сибирские областники создали целое учение об образовании в Сибири особого культурно-антропологического типа («сибиро-русская народность») по образцу того, как это происходило в Америке. М. С. Каханова, посетившего Сибирь в 1858 году, удивило отличие сибирского крестьянина от его собрата в Европейской России: «Сибирский крестьянин умнее, прямодушнее, гостеприимнее русского, в нем нет ни той раболепной услужливости, ни той равнодушной грубости, которые так обыкновенны в русском крестьянине; он веселее и бодрее его» (10). «Сибиряк не русский мужик — тому надо стряхнуть долгое рабство, сжиться со свободою, воспитать себя в ее смысле; сибиряк же вырос под ее сенью. Если непреложен закон кровавого основания в деле свободы, то и тут преимущество на стороне сибиряка; изгнанный из родины силою своих поступков, он недешево заплатил за право идти на край света и искать новой отчизны, — писал в 1860 году революционно настроенный иркутский офицер И. Е. Мехеда. — Большинство каторжных тоже отличный народ, а главное, смышленый — дурак не может быть мошенником; притом большинство из них сделались преступниками, сознавая свое безысходное положение» (11).
     
    Кропоткин записал в дневнике в 1862 году свои впечатления о характере сибиряка, сознающего «свое превосходство над русским крестьянином». Комментируя это обстоятельство, он пояснял, что о России и о «рассейских» сибиряки отзываются с презрением, а само слово «рассейский» считается даже несколько обидным (12). Как свидетельствовал восточно-сибирский генерал-губернатор Д. Г. Анучин, «коренной сибирский житель чувствует врожденную антипатию к пришлым людям, называя их «российскими», «навозными», он видит в чиновниках своих врагов, угнетающих все им подвластное, и убежден, что администрация края из личных своих выгод скрывает безотрадное его положение от высшего правительства» (13). Муравьев-Амурский же, напротив, характеризовал чиновников из сибирских уроженцев как неблагонадежных по их родственным связям с «местным развращенным обществом» и тем, что они с юных лет получают «то пагубное направление, которым отличается сословие местных купцов и чиновников» (14). Кроме того, прибывающие из Европейской части России чиновники, считал сотрудник Муравьева-Амурского М. С. Волконский (сын декабриста С. Г. Волконского), необходимы «и в общих государственных соображениях — для поддержания живой связи между центральной Россией и ее громадной восточной окраиной».

    Но и с отменой крепостного права различие между великорусским и сибирским жителем не исчезло. Д. Г. Анучин так описывал в официальном отчете свои первые впечатления о новом для него крае: «Неразговорчивого, сумрачного крестьянина — Пермяка, спешащего скорее сбыть с рук проезжающего высшего чиновника, сменил бойкий, сметливый и словоохотливый крестьянин — Сибиряк, по большей части хорошо одетый и обстроенный. Его привлекает не столько желание поглазеть, как «бежит генерал-губернатор», сколько положительное намерение поговорить с новым начальником края, от него самого узнать, не готовится ли каких-либо новых до здешнего населения касающихся правительственных распоряжений, и лично ему передать заявления о своих тяготах и нуждах» (15). «Сибирский крестьянин не унижался, считая себя равным с другими, — вспоминал редактор газеты «Восточное обозрение» И. И. Попов, — и протягивал при встрече руку всем, не исключая губернаторов». Управляющий Морским министерством И. А. Шестаков, проехавший в 1886 году через Сибирь, отмечал: «Россия, пожалуй, возродится Сибирью. У нас остаются дураки, а сюда идет сметка, способность...» (16). Еще дальше в идеализации сибиряка заходили просибирски настроенные писатели и публицисты, по определению которых русского мужика по сравнению с сибирским справедливо называть «мужичонкой» (17). Впрочем, Сибирь при непосредственном знакомстве с ней разочаровала политических ссыльных В. Г. Короленко, С. Н. Кривенко, Е. Я. Елпатьевского, К. М. Станюковича, Н. Е. Петропавловского и других, надеявшихся увидеть здесь воплощение своего общинного народнического идеала.

    В действительно самобытных чертах русского жителя Сибири, что неоднократно отмечали этнографы, путешественники, а сибирские областники возвели в целую теорию, российские централизаторы видели лишь угрожающие симптомы. Нередко со страниц правой печати вставал образ безнравственного хищника, бескультурного и бездуховного потомка ссыльных, у которого лишь одна страсть — нажива. Автору из журнала «Русский вестник» А. А. Башмакову сибиряк представлялся человеком физически развитым, смелым, с независимым до дерзости взглядом, чуждым подавленности и заискиванья, с чувством собственного достоинства, привычкой даже к «барину» обращаться запросто. Однако его насторожил практицизм сибиряка, наличие у него «вроде американского» склада ума, отсутствие российской склонности к жизни миром, индивидуализм, порой переходящий в жестокость, желание оттеснить своего конкурента (18). Еще более резок в своей оценке другой автор «Русского вестника» — Т. И. Тихонов: «Это отсутствие прямоты и искренности в характере, а отсюда, слабое и своеобразное понимание нравственных устоев... является чуть ли не особенной чертой характера многих сибиряков, взамен того у них чрезвычайно, до болезненности, развито тщеславие и какая-то своеобразно-буржуазная и притом дурного тона практичность...» (19). Это была явная антиномия созданному стараниями теоретиков «официальной народности» сусальному образу патриархального, богобоязненного и смиренного русского мужика, воспитанного в жестких рамках вотчинной власти крепостного права.

    С позиций воинствующего колонизатора со страниц «Гражданина» обрушивался на сибиряков некий корреспондент, укрывшийся за псевдонимом Amicus Veritas: «Право, не будет преувеличением, если я скажу, что каждый сибиряк дорожит своей глупою самобытностью, мечтает в душе о счастии никогда не вылезать из своего грязного болота... чем же иначе объяснить, например, эти вопли, что правительство должно прекратить ссылку в Сибирь, точно оно не имеет права распорядиться своей территорией так, как оно находит нужным и выгодным в интересах государства?!» (20). Досталось и сибирской аристократии, которая, по определению этого же автора, «вся вышла из конюхов, кабатчиков, горничных и кухарок; но российские кухарки и горничные для большинства здешних барынь недосягаемый идеал изящества, грации, деликатности и, вообще, порядочности». Даже ссыльные зачастую лучше сибиряков, и, как доказывал этот представитель «навозных», «если посмотреть беспристрастно, то Сибирь и тою мизерною культурою, которая здесь есть, обязана только ссыльному элементу, и никому более».

    Впрочем, он был не одинок в таком мнении. Порой нелестно отзывался о сибиряках А. П. Чехов. В своих путевых впечатлениях по дороге на Сахалин он писал о вопиющем пьянстве среди сибирских интеллигентов, а также о том, что не ссыльные деморализуют население, а наоборот. В то же время знаменитый писатель отчетливо понимал, что «если бы не холод, отнимающий у Сибири лето, и если бы не чиновники, развращающие крестьян и ссыльных, то Сибирь была бы богатейшей и счастливейшей землей».

    В специальной записке о состоянии церковного дела в Сибири, подготовленной канцелярией Комитета министров, указывалось на необходимость объединения духовной жизни сибирской окраины и центральных губерний «путем укрепления в этом крае православия, русской народности и гражданственности». Постановка этой важной задачи, по мнению правительства, была вызвана прежде всего сибирскими особенностями: определенной религиозной индифферентностью сибиряков-старожилов, этнически и конфессионально разнородным составом населения. Многим современникам, посещавшим в те годы Сибирь, бросалось в глаза, что в домах сибиряков не видно богато украшенных икон, не было и лампад, а только восковые свечи, прикрепленные на деревянной планочке. Поражали не только просторы и природные богатства Сибири («Бот в какую страну приехали, странно как-то даже») или отсутствие соломенных крыш, но и то, что в сибирских селах, несмотря на зажиточность жителей, церкви деревянные, небогатые, а многие просто убогие (21). Настораживало и большое количество раскольников, влияние ислама и ламаизма. Националистически настроенные авторы напоминали о забвении русских интересов на окраинах, об отсутствии должной поддержки миссионерской деятельности православной церкви, о потакании инородцам, особенно со стороны местных властей, приведшему к тому, что русское население Сибири, «будучи с инородцами в постоянных сношениях, даже в дружбе и родстве, не прочь иной раз и их богам помолиться» (22).

    Из своих поездок по Сибири в 1896 и 1897 годах управляющий делами Комитета Сибирской железной дороги А. Н. Куломзин вынес убеждение в необходимости энергичных мер по сближению «этой обширнейшей нашей колонии с метрополиею». Сооружение Сибирской железной дороги, по его мнению, создаст «могущественное материальное средство объединения великой окраины с империею». Его настораживала опасность негативного влияния старожилов на переселенцев. Поэтому необходимо экстренно принять меры, чтобы не дать переселенцам, как он выражался, «одичать» в Сибири.

    Признавая в целом более высокий, чем у российского крестьянина, уровень умственного развития сибиряка-старожила, Куломзин обращал внимание правительства на то, что отсутствие «руководства со стороны церкви и школы и влияние ссыльных придало развитию сибиряка не предвещающий ничего хорошего отпечаток». По его наблюдениям, сибиряку присущи огрубелость нравов, преобладание «индивидуальных интересов над общественными», а также «полное отсутствие каких-либо исторических преданий, традиций, верований и симпатий». Сибиряк, утверждал Куломзин, забыл свою историю и, живя несколько веков замкнутою зауральскою жизнью, перестал считать себя российским человеком.

    По-прежнему живучим оставалось опасение, что Сибирь, по примеру колоний западно-европейских стран, отделится и образует независимое государство. Куломзин писал в мемуарах, что перед его внутренним взором «каким-то кошмаром» стояла мысль о том, что «в более или менее отдаленном будущем вся страна по ту сторону Енисея неизбежно образует особое, отдельное от России государство» (23). Это приводило к необоснованным поискам сибирского сепаратизма. Иркутский генерал-губернатор А. Д. Горемыкин выискивал и вычеркивал в газетных статьях слова «Сибирь и Россия», заменяя их словами «Сибирь и Европейская Россия», вместо «сибиряки» требовал писать «уроженцы Сибири». Даже к политическим ссыльным он относился лучше, чем к сибирякам, которых считал сепаратистами. М. Н. Катков и К. П. Победоносцев неоднократно напоминали Александру III об опасности областнических настроений в Сибири. Сибирские газеты, уверял Победоносцев, находятся в руках поляков, которые проповедуют отделение Сибири от России.

    Поэтому сооружение Сибирской железной дороги помимо военных и экономических целей преследовало еще и политическую — укрепление империи. Полковник Генерального штаба Н. А. Волошинов писал в 1889 году по поводу проекта железной дороги: «Триста слишком лет Сибирь считается покоренной русскими, но владеет ли ею Россия? Принадлежит ли на самом деле Сибирь русскому народу и русскому государству? Пользуется ли этим громадным пространством своих владений стомиллионный русский народ или им владеют и извлекают из него выгоды несколько тысяч заброшенных туда выходцев, назвавших себя «сибиряками» и готовых забыть, что они русские...» (24). Вместе с тем правая пресса безапелляционно заявляла, что железная дорога может быть выгодна только американцам, жаждущим грабить Сибирь. В харьковском уездном комитете Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности князь А.Д.Голицын открыто заявлял, что правительство бездумно тратит огромные суммы на железнодорожное строительство в Сибири, тогда как в самой России состояние путей сообщения совершенно неудовлетворительное. Редактор «Нового времени» А. С. Суворин писал, что «пора оставить рубль в хозяйстве русского человека, а не вынимать его из этого хозяйства на необъятные горизонты». Редактор «Гражданина» В. П. Мещерский продолжал представлять Сибирь как «склад всех российских нечистот и людского отребья», где десятилетиями «поколения нарождаются за поколениями исключительно от порочных производителей; туземное население испортили кровосмешением исключительно с уродами и отбросами общества». Поэтому со строительством дороги для «соединения этой громадной людской клоаки» с Европой он рекомендовал пока лучше подождать.

    Осознание экономического и культурного своеобразия Сибири, раздражение сибиряков, вызванное несправедливым отношением к ним столичной власти, создавало в сибирском обществе атмосферу отчуждения от Европейской России и всеобщего недовольства, на которой и произрастал сибирский сепаратизм. Но это неприятие существовавшего приниженного положения так и не переросло в реальную опасность утраты Сибири. Однако проблема сибирского регионализма оказалась живучей, как на это указал в свое время Г. Н. Потанин: «Предположим, что в метрополии класс заводовладельцев уничтожен, хозяевами заводов и фабрик стали артели рабочих; что же, с этим падением заводовладельцев исчезнут те претензии на Москву, которые теперь предъявляются Сибирью?»

    «Кошмар» отделения Сибири от России не прошел и сегодня, продолжая оставаться заметным фактором политики взаимоотношений центра и сибирских регионов. И как заметил уже нынешний губернатор Омской области Л. К. Полежаев: «Кто может нам на деле гарантировать, что спящий до поры, а на самом деле чрезвычайно присущий народу дух смутьянства и авантюризма не будет до предела раздут тут в Сибири? Что зерна сепаратизма не дадут вдруг на сибирской суровой почве пышные всходы?» (25)

    Примечания
    1. Воспоминания А. А. Ауэрбаха//Исторический вестник. 1905. № 12. С. 834.
    2. Небольсин П. И. Заметки на пути из Петербурга в Барнаул. СПб. 1850. С. 50.
    3. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 109. Оп. 6. 1831 г. Д. 535. Л. 8
    4. Цит. по: Кубалов Б. Г. А. И. Герцен и общественность Сибири (1855-1862). Иркутск. 1958. С. 60.
    5. Кропоткин П. А. Записки революционера. М. 1990.С. 161.
    6. Цит. по: Матханова Н. П. Высшая администрация Восточной Сибири и политические ссыльные в годы первой революционной ситуации//Ссыльные декабристы в Сибири. Новосибирск. 1985. С. 40.
    7. РГИА. Ф, 1265. Оп. 1. Д. 132. Л. 76-77.
    8. ГАРФ, Ф. 109.1 эксп. Оп. 41.1866 г. Д. 365, Л.25-26.
    9. РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 3226. Л. 110.
    10. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки. Ф. 883. Т, 2. Л. 34-35.
    11. ГАРФ. Ф. 109. Секр. архив. Оп.З. Д. 1307. Л. 22.
    12. Кропоткин П. А. Письма из Восточной Сибири. Иркутск. 1983. С. 46-47.
    13. Отзывы о наших окраинах и других местностях, в коих служащие пользуются особыми преимуществами. СПб. 1885. С. 45. 
    14. РГИА. Ф. 1265. Оп. 1.Д. 167.Л. 58.
    15. Сборник главнейших официальныхдокументов по управлению Восточной Сибирью. Иркутск. 1884. Т 1. Вып. 1. С. 9.
    16. Дневник И. А. Шестакова//Российский государственный архив ВМФ. Ф.26.0П. 1.Д.4.Л.65.
    17. Кущевский И. А. Не столь отдаленные места Сибири//Русские очерки. Т. II. С. 586, 592-593.
    18. Башмаков А. А. Алтайские очерки//Русский вестник. 1899. № 9. С. 138-139.
    19. Тихонов Т. И. За Уралом —в Сибири. Очерки и картинки сибирской жизни//Русский вестник. 1897. № 1. С. 269.
    20. Гражданин. 1891. 20 марта.
    21. Алексеев П. С. Как, бывало, езжали. Воспоминания о проезде зимою из Москвы в Читу//Русский вестник. 1899. № 10. С. 606; Митрофан Серебрянский. Дневник полкового священника, служащего на Дальнем Востоке. М. 1996. С. 32, 37.
    22. Живописная Россия. Отечество наше в его земельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом значении. Т. 12. Ч. 1. Восточная Сибирь. СПб.; М. 1895. С. XI.
    23. РГИА. Ф. 1642. Оп. 1, Д. 204. Л. 107.
    24. Волошинов Н. А. Сибирская железная дорога. СПб. 1890. С. 17.
    25. Полежаев Л. К. Вперед на медленных тормозах... М. 1994. С. 65.


    Анатолий Ремнев, доктор исторических наук
    "Родина", № 5, 2000
     




    © 2006 - 2015 День за днем. Наука. Культура. Образование